Нужно, при этом, сказать, что в мае, предыдущего 1895 года, в Петербурге образовалось «Женское Взаимно-Благотворительное Общество», членом в которое я поступила с января 1896 г., но, занятая спектаклями Росси и поездкой в Москву, ещё до тех пор ни разу его не посетила. Но ещё перед моим отъездом в Москву, одна из моих знакомых, член общества, именно А. Н. Пешкова-Толиверова <…> рассказала мне, что в Обществе предполагается в посту устроить вечер, в пользу Общества и посоветывала мне написать Росси, прося его принять участие в вечере, в пользу «Общества». Прежде чем ответить на моё письмо письмом, он тотчас же мне телеграфировал: «Распоряжайся мной для благотворительного вечера». И вот в этот-то вечер, совсем больной, он, с свойственной ему гениальностью неподражаемого декламатора, прочёл по-итальянски «Последние часы Христофора Колумба», дав перед тем, для незнающих итальянского языка, небольшое пояснение по-французски, а на восторженное «bis» публики, — уже по-французски, продекламировал «Смерть Тамплиера»
<…>
На другой день бенефиса был последний спектакль Росси, «Кардинал Ришелье», вещь слабая, не стоившая его могучего таланта. Никто тогда не думал, что это будет именно его последний в Петербурге спектакль! На другой день он уехал в Харьков
<…> у нас продолжалась постоянная переписка с Росси, который перелетал из города в город, отовсюду писал мне, беспощадно себя изнуряя и везде встречая овации. Не удивительно, что такое утомление отразилось на его здоровье; что в своих письмах он скрывал от меня, напротив выражая своё беспокойство о моём здоровье. Но очень преданный и привязанный к нему его секретарь, Сальтарелли, сам от себя, стал писать мне о своих опасениях на счёт его здоровья; об этих нервных болях в спине, мешающих ему спать лёжа. Получив такое письмо в то время, когда у меня был Бертенсон, я рассказала ему всё.
— Это опасная вещь, — проговорил он, — это должно быть от сердца, и продолжая играть в таком состоянии, он может когда нибудь совсем остаться на сцене!
Я в тот же день послала Росси телеграмму такого содержания:
«Доктор Бертенсон советует полный отдых, иначе грозит большая опасность»
На эту телеграмму он ответил мне телеграммой же:
«Солдат не оставляет поля битвы»
И затем в письме от 4 апреля, уже из Одессы, прибавляет следующее: «Здоровье моё понемногу улучшается. Я не взял бы золота всего мира за то, чтобы прервать свои спектакли; я бы предпочёл умереть на сцене, как храбрый воин, который смерть на поле брани предпочитает бегству»
А между тем, как я позже узнала от его секретаря, в это время уже вполне развилась его смертельная сердечная болезнь, с постоянными сердечными припадками. Особенно был силён такой припадок в Одессе, во время представления «Лира», когда он в конце 4-го акта почти замертво упал на сцену
— Как жаль, что я не умерь теперь! — проговорил он, придя в себя: — умереть на сцене, и особено в роли короля Лира, было всегда моею мечтой!
Несмотря на такое состояние здоровья, Росси всё же поехал в Киев
«Я в настоящее время, — писал он мне из Киева, от 21 апреля, — почти кончаю свои представления и свои обязательства, которые вынес с честью, без всяких препятствий, так что мой импрессарио вернётся в Москву весёлый и довольный и с мешком, полным рублями. Я же вернусь к своей семье во Францию, поджидая там посещения „друга из России“. Эпилог: сегодня вечером Гамлет, вторник — последний в Киеве спектакль с повторениям Ивана Грозного, затем возвращение в Одессу только на два спектакля, именно 27 и 29 (вашего стиля) и оттуда сажусь на пароход и, с Божьей помощью, отплываю в Бриндизи, откуда по железной дороге во Флоренцию»