<…> последние дни его пребывания в Петербурге, в эту весну 1895 г., были омрачены известием, полученным из Флоренции, о повреждениях, причинённых землетрясением на его вилле и о разных семейных волнениях, о чём он приезжал, по душе, поговорить со мной, и о чём позднее писал мне уже из Флоренции:
«На меня обрушились все беды: родственница, о болезни которой мне писали в Петербург, умерла, дочь моя больна, а землетрясение, о последствиях которого лишь вскользь упоминала моя жена, боясь омрачить те светлые дни, что я проводил среди вас, — причинило очень сериозные повреждения в моей вилле, требующие громадных поправок. Как видно, радости всегда должны чередоваться с огорчениями! В то время, как я был так счастлив среди образованной и восторженной публики, превозносившей меня до небес, — Всевышний захотел напомнить мне о том, что я не бог, а простой смертный. Но нет, друг мой, я никогда не думал о себе так высоко; такое высокомерие я предоставлял глупцам. Я всегда смотрел на себя не более, как на артиста, который любя своё искусство, старался проповедывать его, где мог. Притом огорчения в этом мире несравненно более часты, чем радости; и всё человечество более или менее борется с различными бедами. Но беда, если бы радостей было бы уж слишком много. А небольшая доля философии помогает бороться с горем». Так же философски относился он к смерти.
— Я ещё не хочу умирать, — сказал он однажды, — жизнь ещё интересует меня; но я совсем не боюсь смерти. Главное — я хотел бы умереть вдруг, без болезни; а то берегут больного, ухаживают за ним, поддерживают его жизнь до тех пор, пока он так надоест, что станут говорить: «вот надоел старик; умирал бы поскорей!..» Конечно, я знаю, что нас, сценических артистов, скоро забывают. Ну, вот: умру я теперь: вы ещё, кто видел меня на сцене, будете меня помнить, расскажете другим, кто меня не видал, про то, каков я был;. а потом и вы умрёте, и те, и другие, что слышали про меня от вас, — и обо мне никто не вспомнит!..
Раз как-то шутливо отнесясь к тому, что он за все свои грехи, вероятно, не попадёт в рай, он сериозно прибавил:
— Нет, почему же? Ведь, туда должны попасть все исполнившие своё назначение. Если Бог дал мне талант, эту искру божественного огня, часть Его самого, так значит Он всё же отметил меня; и если я этот данный мне талант не употребил во зло, а старался посредством его внушать хорошие мысли другим, так я исполнил своё назначение
<…> проводив его весной, я сама уехала <…> прямо перейду к январю 1896 г., когда он снова приехал в Москву. Все последние перед тем осенние и зимние месяцы он был в постоянных разъездах и постоянной игре, и хотя в своих ко мне письмах уверял, что не чувствует никакого утомления, — я, боясь, что такая непрерывная деятельность не выдержит и не допустит его до приезда в Петербург, решилась ехать в Москву, что и исполнила 21 Января, остановившись в доме моего племянника, и в самый день моего приезда поехала к Росси. Чрезвычайно обрадовавшись мне, он предложил мне поехать вечером с ним в любительский спектакль в «Охотничьем клубе», куда ему прислали почётные билеты. Я, конечно, согласилась, и он заехал за мной. Давали шекспировского «Отелло» <…>
Из плохенькой труппы любителей резко выделялся устроитель спектакля, г. Алексеев, взявший на себя роль «Отелло«; изучивший её прилежно и с любовью, но излишне, особенно местами, горячившийся… Тогда никто не подозревал, что из этого «любителя» выработается талантливый артист, который, под именем «Станиславского», будет пленять русскую публику, на превосходном, созданным им «Художественным театре»…