После обеда (который, как в Москве, так и в Петербурге, был в три часа) он любил долго посидеть за столом и поговорить. Это было самое весёлое время, когда появлялись анекдоты, которые он рассказывал с замечательным юмором! Вообще рассказчик он был превосходный: рассказ лился у него плавно, в красивых выражениях, картинно, и с каким неподражаемым искусством представлял он какую нибудь знакомую личность, без насмешки, с полным добродушием,. с безмерно доброю улыбкой на губах и в глазах, которые смеялись прежде всего. Превосходно подражал он тоже пению знакомых оперных певцов, сам владея очень красивым, мягким баритоном, позволявшим ему вполне подражать даже голосу теноров. Музыку и пение он также любил, как всё прекрасное из музыкальных классиков отдавая предпочтение Баху, утверждал, что последующие композиторы все, более или менее, у него заимствовали. Вспоминал притом, что никто так не играл Баха, как Николай Рубинштейн, восторгаясь им и, как пианистом, служившим свято искусству, весь отдаваясь, вдохновению, без малейшего шарлатанства, — и как человеком,. который первый, в его приезд в Москву, протянул ему руку дружбы и гостеприимства. Очень был Росси дружен и с баритоном Корсовым, которого я и встречала у него в Москве
<…>
Всего менее любил он говорить о политике, считая её тормазом искусства
«Эта проклятая политика, старая колдунья, враг всего доброго, вечно волнующая бедное человечество», — писал он мне, однажды, и далее: «искусство должно разбивать цепи, скованные политикой; и с этим чувством я путешествовал по свету, воздавая должное всему хорошему и честному, встречаемому мною в среде людей, этих существ совершеннейших из мироздания, — веря, что всюду, к какой бы расе и национальности они ни принадлежали, им присуще добро и зло, как вера в то, что существует Бог и злой дух»
Последний приезд Росси в Россию совпадал с его 50-летней сценической деятельностью. Он и решил отпраздновать свой юбилей в этой, столь любимой им России, сначала назначив для того Москву, а потом переменив на Петербург. Эта перемена была совершенно напрасна, — прервав готовившиеся особенно торжественные празднества в Москве и нарушив их в Петербурге, сбитым с толку первоначальными слухами о том, что они произойдут в Москве. Но Москва всё же не хотела совсем отменить их и приготовила артисту, в вечер его бенефиса, прекрасный праздник
Шёл Гамлет. С первого появления на сцене этого гениального Гамлета, в его печальной траурной одежде, началось чествование великого артиста, давшего публике столько высоких наслаждений! Масса венков и простых и серебряных, как от частных лиц, так и от артистов оперной и драматической труппы подарки. Но самое торжественное чествование было после 3-го акта, когда занавес снова поднялся, и на сцене появились представители разных депутаций, с их венками, адресами и речами. Когда, по окончании этих оваций, я в тот антракт пошла в уборную Росси, то едва могла пробраться сквозь толпу его окружавшую на сцене. Он, весёлый, оживлённый, направо и налево раздавал цветы, расхватываемые дамами, а его уборная тоже походила на цветник, от массы венков и цветов, которыми была положительно завалена. По окончании же спектакля его осыпали цветами из лож. Между другими подарками я поднесла ему мою, оконченную тогда, книгу, из его воспоминаний, в изящном переплёте, чем он был очень доволен
Но все эти волнения, соединённый с простудой, в разъездах по сильным, стоявшим тогда морозам, — не прошли ему даром; и на следующей неделе, играя «Отелло», он в уборной признался мне, что накануне не спал всю ночь, от стеснения в груди, что, мешая ему лечь в постель, заставило его прохаживаться по комнате. А в тот же вечер, выйдя из театра, он не нашёл своей кареты и отправился в свой, далеко отстоявший от театра, отель, под снежной мятелью и морозе в санях. Не обратив внимания на простуду, скрывая начавшую разыгрываться инфлуэнцию, он закончил свои представления в Москве «Гамлетом», в пятницу на масляной, а на другой день я уехала в Петербург, куда Росси приехал вначале первой недели поста, совсем больной и, по уговору доктора Бертенсона, большого поклонника его таланта, лёг в постель. Я каждый день навещала его, страдавшего сильными невральгическими болями в голове и рвавшегося с постели, чтобы с воскресенья начать свои спектакли в театре Аквариума, этом громадном сарае, со всеми его грязными закоулками и сквозняками. В воскресенье утром, когда я приехала навестить его, он ещё так сильно страдал болями в голове, что стал уговаривать меня не ездить вечером на его спектакль, так как он будет «очень плохо играть». И никто из публики, наполнявший в этот вечер театр, видя этого неподражаемого «Короля Лира», с его гениально-тонкой психологической игрой, не подумал бы, что этот Лир-Росси всё время страдал физически! И это продолжалось целую неделю; и целую неделю публика видела перед собой всё того же могучего артиста, в ролях: «Иоанна Грозного», «Отелло», «Макбета», «Скупого рыцаря» и «Кардинала Ришелье». Даже один из сводобных вечеров этой недели, пятницу-великий артист пожертвовал на доброе дело