Возникла у нас с ним и переписка, по отъезде его из Петербурга и в поездках его по России и по отъезде за границу, что было мне очень и приятно и интересно, что ещё более знакомило с его воззрениями
«Моя мысль часто витает среди вас» — писал он мне вернувшись в Италию: — «в этой стране, где ещё не заглохла поэзия, где всепожирающий материализм не охладил ещё сердец, полных любви и чистых вдохновений, где ещё сохранилось влечение ко всему прекрасному, правдивому, великому. Напрасно пугают вашим льдом и снегом: под ними таится та теплота, что греет сердце и поддерживает деятельность чувства. Вы ещё сохранили идеалы в искусстве, мы их заглушили холодным и грубым материализмом. Мы — решители, вы — хранители всего прекрасного и доброго. Вы видите вдали светлое будущее, с его распускающимися розами; мы — безжалостно оборвали с наших идеалов все лепестки и чувствуем только уколы обнажённых шипов. Оставайтесь же верны вашим чистым идеалам! Ведь дух ещё более, чем пища, нуждается в питании, и только им создаётся великий народ!»
Страстная любовь к своему искусству наполняла всю его жизнь, не давая времени для отдыха.
«Ещё не знаю, что я буду делать будущею зимой», — писал он мне осенью 1890 г., из своей виллы близ Флоренции: — «моим желанием было бы составить хорошую .труппу и ехать с нею играть в один из хороших городов. Я не переношу праздности, и ты хорошо понимаешь, что тот, кто привык к постоянному труду, преимущественно умственному, не может предаться праздности. Искусство, с той самой минуты, как я отдался ему, всегда было для меня сладкой приманкой. Я ему остаюсь верен, потому что оно ни разу не обмануло меня. Оно было всегда моею матерью, моею возлюбленной и моим преданным другом; я не могу платить ему неблагодарностью и забвением. И при том я чувствую в себе ещё столько силы и духа, и тела, что не имею причин изменять своему долгу»
Все искусства любил и понимал он, равно восхищаясь хорошей картиной и статуей, выразительной музыкой и пением
«Как бы я хотел», — писал он мне позднее во дни моего большого горя, советуя мне, при том прилежнее заняться рисованьем: — быть теперь близ тебя, развлекать тебя, говоря с тобой об искусстве, о твоём и о моём, которые оба, хотя и принадлежат к различным лагерям, но так, похожи друг на друга. О искусства, как они хороши! Как эти восторги перед произведениями искусства возвышают дух человека, унося его в мир чистых наслаждений! Как достойны сожаления те, кто лишены этого счастия, или те, которые его не понимают, кого природа не одарила счастьем понимать прекрасное!»
Нечего и говорить о тех успехах и овациях, что выпали опять на долю великого артиста на нашей сцене, и о том наслаждении, что мы испытывали! Иногда же у него зарождалась мысль изучить для русской публики роль Иоанна Грозного, в трагедии графа Алексея Толстого, роль, которая давно его интересовала
«Иван Грозный» — писал он мне осенью этого же 1890 г.: «переведён для меня на итальянский язык г-жею Высоцкой, моею хорошей знакомой, русской, давно живущей в Италии, преимущественно во Флоренции. Она вполне свободно владеет нашим прекрасным языком и сделала мне точный перевод. Я уже начал изучать этот странный и трудный исторический характер и полагаю, что буду в состоянии исполнить его толково, тем более, что уже давно сериозно знакомился с этою личностью путём истории. В „национальной библиотеке“, во Флоренции, я нашёл разнообразные данные этой эпохи, — данные чрезвычайно интересные и вполне достоверные»