Через день после этого спектакля, когда Росси пригласил меня к себе обедать, сидим мы перед обедом, является к нему этот Отелло-Алексеев, господин ещё молодой, очень представительной наружности, очень интеллигентный, страстный любитель театра. Приехал он поблагодарить Росси за честь, сделанную обществу его посещением и спросить его мнения об исполнении вообще и о своём в особенности. Сначала Росси говорил очень сдержанно, более касаясь обстановки и общего колорита исполнения; но когда артист-диллетант стал убедительно просить, чтоб он его «хорошенько побранил», — Росси прочёл ему целую лекцию о трагедии и об её герое, особенно останавливаясь на тех местах, против которых, по его мнению, грешил слушатель. И нужно сказать к чести слушателя, что он внимал словам великого артиста, как словам Евангелия, не спуская с него глаз, под конец попросив позволения записать его замечания в свою записную книжку, что тут же и исполнил. На вопрос Росси, давно ли он стал заниматься сценическим искусством, Алексеев отвечал:
— Это вы отравили меня! С первого же раза, как я вас увидел, во мне вспыхнула страсть к сцене!
Росси ободрял его, говоря, что у него много способностей, что и самая фигура его очень сценична; советывал ему сыграть роль Ивана Грозного, прибавив, что к этой роли его фигура подходить более, чем его собственная. Сделал замечание об излишней роскоши обстановки, слишком развлекающей внимание зрителя, отвлекая от самой драмы, прибавил, что он хочет, когда оставить сцену, построить у себя на родине театр и играть в нём Шекспира при такой обстановке, которая была при Шекспире. Вообще беседа их была интересной в высшей степени! О ней я напомнила Алексееву-Станиславскому, через 15 лет — в Риме…
Собираясь в Москву я, списавшись с секретарём Росси, абонировала себе кресло на все его представления; но, по приезде в Москву, Сальтарелли встретил меня известием, что мне предоставлена ложа бенуара на все его спектакли; и, несмотря на все мои отнекивания, я должна была отказаться от своего кресла и воспользоваться ложей, в которую приглашала некоторых знакомых. Нечего и говорить о всех овациях Росси, во всех его ролях, к которым он присоединил ещё и, никогда прежде не дававшегося в России «Скупого рыцаря» Пушкина, переведённого на итальянский язык (в прозе) тоже г-жей Высоцкой. Задумывал было Росси выбрать ещё что-либо новое русское драматическое, для своей любимой русской публики. Его выбор остановился на «Нахлебнике» Тургенева, прочитанного им, в переводе, ещё в Румынии. Но я решительно ему это отсоветовала, что такие, исключительно русские, типы слишком чужды для изучения иностранцам, и могут показаться смешными. Тогда он остановился на выборе двух других: «Бориса Годунова» — Пушкина и «Воеводы» — Островского
В Москве мы каждый день виделись с ним. В те дни, когда он не играл, я часто у него обедала; и какие это были весёлые обеды, в обществе кое-кого из его друзей, в столовой гостиницы «Метрополь», где он всегда останавливался. В высшей степени гостеприимный, он любил угостить, сердясь, если кто, по его мнению, мало ел или не пил вина
— У Эрнесто Росси нельзя мало есть или не пить вина, — говорил он, — вино прибавляет жизни, крови!
А сам он пил очень мало, одно красное вино, а ещё более какую-то невинную, малиновую водичку, которую называл «квас». Впрочем, весной 1895 г., приехав раз ко мне, в жаркий день, он спросил: «Нет ли у меня кваса?» и когда ему подали настоящего баварского кваса, он с удовольствием выпил два стакана, выразив сожаление, что у них не делают такого прекрасного напитка