Признаться, я и сейчас не прочь обронить при случае: «Когда я работал в «Цирке»… Кавычки-то в разговоре не слышны. И все удивляются: «Господи, что же вы там делали?!»
С цирком вяжется у нас представление о чём-то необычном. О чём-то ярком, возбуждающе-праздничном, романтичном. Что мог делать на ристалище силы и отваги старый, щуплый интеллигент в очках?
Объясняю: не был я, к сожалению, ни крафт-жонглёром, ни укротителем, ни ковёрным. Был всего лишь внештатным литсотрудником тощего журнальчика «Цирк», издававшегося в двадцатых годах
Я тогда шагнул, как мне нравилось говорить, в третий десяток. Шагнуть-то шагнул, но сделал первые два-три шага
Работал я продавцом в книжном магазине на Кузнецком мосту. Вечером учился в учебном заведении, носившем странноватое, несколько даже таинственное название: Институт слова. И ещё я писал много плохих стихов. В гумилевско-киплинговском ключе
В один прекрасный день в магазин перед закрытием зашёл мой приятель — журналист
Я сильно уважал этого человека, — не только за то, что он был старше меня лет на десять и носил холёную бородку. Во-первых, он печатался. В газетах, в еженедельных журнальчиках появлялись его статейки на литературные темы, подписанные звучным псевдонимов «Валерий Горный». Было ещё во-вторых и даже в-третьих
Во-вторых, он, нарушая стендалевский совет знать всё о чём-нибудь и что-нибудь обо всём, знал решительно всё обо всём. Так, по крайней мере, казалось мне тогда
В-третьих, — это было, пожалуй, самым необыкновенным, — он был накоротке со всеми тогдашними властителями дум. Одних называл уважительно — по имени-отчеству. Других просто по имени, как близких приятелей, даже, может быть, собутыльников: Володя, Серёжа
Вот этот самый Валерий Горный и заявился под вечер в магазин. Облокотившись на прилавок, он сказал:
— Не в службу, а в дружбу: отправляйся сегодня в цирк. Посмотришь представление. Полюбуешься фрекен Карен Гассель. Высшая школа верховой езды. К завтрашнему дню напишешь свои впечатления о ней. Коротко, страницы две. Вот пропуск
Увидев моё смятение, добавил:
— Не бойся, я приложу потом руку. Состряпаем заметочку строк на двадцать-тридцать
Он объяснил мне: по своей слабохарактерности он дал согласие помочь хилому журнальчику «Цирк». Только потому дал, что к журнальчику этому имеет отношение одна превосходная дама. (Он назвал имя жены наркома.) Он уже помог дельными советами и заручился согласием трёх-четырёх людей с именем сотрудничать в журнальчике. И даже сам сочинил курьёзную штучку — записки о цирковой карьере знаменитого шимпанзе Мокки, гастролировавшего у нас. Записки, будто написанные самим шимпанзе. Могу познакомиться с этим маленьким шедевром в предпоследнем номере журнала
Сегодня вечером он обещал фрекен Гассель быть на её прощальном выступлении и написать о ней. Она прелестна, эта фрекен, — настоящая гамсуновская Виктория. И работает, говорят, классно. Но он так и не удосужился посмотреть её на манеже. Писать же о том, чего не видел, — не в его правилах. Я буду его глазами — только и всего. А пойти сегодня он не может — приезжает из Ленинграда Серёжа. Ясно?
Ошеломлённый, даже подавленный этим предложением, я не сопротивлялся. На мгновение перед глазами встала ярко освещённая арена. И на ней, на белом коне, — прелестная девушка. Виктория…
Я и не вспомнил, что сегодня обязательно нужно быть на семинаре в институте. Забежал домой, переоделся. И ровно в половине девятого уселся в одно из кресел первого ряда, провожаемый недоверчивым взглядом билетёра