Пожалуй, только раз в её рассказе о родном городе проявилось тёплое, милое — от жизни. Она вспомнила, как любила в детстве ходить с матерью на рынок цветов и овощей. Там стоит старый-престарый бронзовый кабан. Она взбиралась к нему на пьедестал, пила холодную свежую воду, которая тонкой струйкой бежит из пасти кабана. А кругом — цветы, и ирисы тоже. Ах, какие прекрасные цветы во Флоренции!..
Месяц она работала в Первом госцирке. Две недели — во Втором. После этого она должна ехать в Ленинград
В её прощальный вечер служитель вынес на арену корзину хризантем стоимостью в последнюю треть поленовского этюда
Сегодня вечером она уезжает. Весь день она свободна. Свободен и я: сказался в магазине больным
Мы идём по Александровскому саду. Он пуст, гол, чёрен. Выходим на Кремлёвскую набережную, в серебристый свет погожего ноябрьского дня
Ей нравились москворецкие набережные с их обилием света, простором. Набережные Арно, конечно, лучше, — о, один Понте Веккьо чего стоит! Но и здесь неплохо!
— Вот и кончилась Москва. Финита Москва! — говорит она. Ни капли грусти или сожаления в её голосе — просто кончилась работа в ещё одном городе
— Здесь хорошая публика, хорошо принимает артистов. Добрые люди. — Она сжимает мою руку своей, в замшевой перчатке. У неё маленькие сильные руки. — Здесь много добрых людей! И вы добрый. Мы не увидимся больше. Но я сохраню журнал, буду вспоминать вас. Спасибо. Грацие!
Молчу. Каждое слово её пронзает мне сердце. И в то же время я спокоен
Всё решено: через три дня я тоже буду в Ленинграде. Вот так. Всё решено
А теперь мы пойдём обедать. В «Прагу»
В ресторан?! Нет, нет, она не может! А в глазах — то же смятение, как и тогда, в театре. Понимаю: идти в ресторан с плохо, бедно одетым спутником…
Спасибо. Грацие!.. У неё ещё ничего не уложено. И синьор Карло будет беспокоиться…
После гастролей в Ленинграде ей предстояло ехать в Киев, в Харьков. Потом, кажется, в Одессу, — в общем, в южные города
Как сложатся мои дела, что и как будет со мной, я не знал. Знал твёрдо, непреложно одно: я должен быть возле неё
Сославшись на какие-то тягчайшие семейные беды, выклянчил двухнедельный отпуск. Две недели жизни в Ленинграде были более или менее обеспечены. А дальше?
С помощью знакомых букинистов продал из своих книг всё, что представляло хоть какую-нибудь цену. Получил аванс в «Цирке». Но всего этого было мало
И я пошёл к Валерию Горному. За последнее время мы виделись редко. В «Цирке» он не прижился. Он писал сценарий, который должен был «прогреметь». Я пошёл к нему и попросил взаймы пятьсот рублей
Он встревоженно посмотрел на меня, но ничего не сказал. Сразу понял: что-то случилось. И деньги мне достал
Институт я бросил. Всё, в общем, бросил. И укатил в Ленинград — безумный, счастливый, ничего не ожидая, ни на что не надеясь
Началась бредовая какая-то жизнь. Самые дешёвые гостиничные койки, а то и просто «углы». Еда в дешёвых столовках. Всё это полбеды. Полбеды и ощущение бездомности, отстранённости от жизни, собственной ненужности. Тяжелее была постоянная, сосущая тоска по чужой этой девушке. А всего тяжелее радость нечастых коротких встреч, радость, тут же убиваемая пониманием того, что ей эти встречи тягостны и не нужны…
Когда вечером, после первого её выступления в цирке на Фонтанке, я постучался к ней, увидел её в жёлтом шерстяном халатике, увидел, как румянец тронул её утомлённое лицо, уловил невольное движение ко мне навстречу, я едва устоял на ногах. Таким сильным был вихрь счастья, закрутивший меня