Наконец, в какую-то минуту, — она должна была прийти рано или поздно, эта минута, — стало как-то особенно просто, тепло, свободно. Стало «как дома» — говорится обычно в таких случаях
Нет, оплетённые соломкой пузатенькие фьяски кьянти тут ни при чём. Славное это вино, прозрачное, освежающее, как глоток родниковой воды, — ни одно другое, пожалуй, не пьётся так легко, так весело, — не оно, конечно, смыло ту незримую грань, которая в какой-то мере разделяла вначале гостей и хозяев. Чувства, мысли, настроение стали общими. Вот и возникло ощущение «как дома»
Мы ждали этого вечера — встречи в районном рабочем клубе у Понте а Эма с рабочими, коммунистами, организованной Флорентийским отделением общества «Италия — СССР». И вот он пришёл. И всё было в этот вечер необычным. Хотя бы даже то, что, принаряженные, свежевыбритые, мы добирались до клуба не в своём пышном «пульмане», а просто сели в городской рейсовый автобус. Будто никакие мы не гости, не туристы, а едем, как все, окончив трудовой день, в свой клуб, где встретимся с друзьями
За окнами автобуса, в сырой мгле, проплыли тёмные, с бронзовым, осенним отблеском в свете уличного фонаря, купы деревьев на кладбище. И никто не сказал нам менторским голосом гида, что на этом кладбище погребена прославленная английская поэтесса Елизавета Браунинг, написавшая здесь, во Флоренции, знаменитую свою поэму «Окна дома Гвиди»… Как бывает он порой навязчив, этот менторский голос!
Выйдя на нужной остановке из автобуса, мы долго шли по малолюдным окраинным улочкам, засыпанным по обочинам тротуара мокрыми жёлтыми листьями платанов
И вот, в сетке дождя — яркая лампочка над дверью в неказистый двухэтажный дом. И уже издали слышен приглушённый джазовый гром. Раньше в доме этом было гнездо чернорубашечников, фашистский застенок. Здесь избивали, здесь пытали тех самых людей, которые сейчас ждут нас
Да сгинут они на веки вечные — призраки прошлого, не такого уж и далёкого! Нальём в гранёные стаканы кьянти, поднимем стаканы за этих добрых людей: ведь смысл их жизни, их борьбы в том, чтобы чёрное прошлое никогда не вернулось на прекрасную землю!..
Мы сидели в самой просторной и всё-таки ставшей немыслимо тесной комнате клуба на втором этаже. Народу набилось, как часы «пик» в вагон московского метро. Сидели за столами с бутылками вина и горками миндального печенья
Приветливые, улыбающиеся лица. Несмолкаемый гул голосов. И каждый, кто входил в комнату, старался протиснуться к нам, пожать нам руки, сказать что-нибудь дружеское
Конечно, разные люди были здесь. Были и такие, что поглядывали на нас поначалу настороженно. Вот, к примеру, — высокий белокурый парень в очках. Он изо всех сил старался навязать нам «дискуссию». До смерти хотелось ему что-то опровергать, что-то доказывать. Он, что называется, «задирался» с нами. Говорил о неполадках в нашем сельском хозяйстве, о «преследовании» Пастернака и Евтушенко. Другие молодые парни насмешливо-добродушно осаживали его. Ну, и мы, конечно, не молчали… Но, приятель, не дискутировать приехали мы сюда, — мы приехали во имя дружбы. Приходи к нам хоть завтра — подискутируем!
Спустя какое-то время и он, увлечённо, дирижируя длинными своими руками, пел звонким чистым тенорком вместе со всеми «Бандиера росса». И «Подмосковные вечера», и «Катюшу»… Кстати сказать, непривычно мужественно, даже грозно, звучала здесь лирическая «Катюша», — она ведь была в дни Сопротивления боевой песней итальянских партизан