Это говорит её партнёр, человек в чёрном. Впрочем, сейчас на нём щегольской серый костюм. Он сидит, покуривая, щурясь от папиросного дыма. И мне неловко, неприятно под его спокойным внимательным взглядом
Разговор о Данте не состоялся. И я как-то закисаю. Всё равно, та юная флорентийка, которая истомила, истерзала Данте в юности, образ которой он пронёс через всю горестную скитальческую жизнь, подняв его до сверкающих холодных высот неземного совершенства, не могла быть краше этой. Той, что сидит возле зеркала на венском стуле, настороженно смотрит на меня большущими серыми глазами
Этот мягкий блеск волос, матовость кожи, эти губы… Грация движений, изящество линий тела, рук, ног. И — опять-таки: глаза. Они не только прекрасные, — они добрые. И нет уже в них настороженности: в них — доброжелательное любопытство. И я снова оживаю. Обычная моя скованность, робость постепенно тают. Да и чего мне робеть?
Я пришёл взять интервью. Я не просто терпимый, но и полезный гость. Языковой барьер преодолён: говорим с грехом пополам по-французски. Но попадает только чувство подсознательной отчуждённости. Между нами — пропасть. Мы не только люди разных стран — мы люди разных миров
На столике, перед большим зеркалом, среди флаконов, баночек, коробочек стоит фигурка мадонны. Слоновая кость с золотом. Дорогая, наверно, мадонна. Тощая, строгая, холодная. Готическая. Она совсем не похожа на ту розовощёкую девицу, которая простовато улыбалась нам, детям, в комнате синьора Ипполито
«Я уже знаю, — рассказывала Дарьюшка, уборщица, — перед каждым выступлением синьорина ведёт с золотой мадонной немую беседу. И потом приседает перед ней, как в старину приседали институтки перед классной дамой»
В декабре синьорине Франческе будет восемнадцать лет. Она — из старой знаменитой цирковой семьи. С детства проявила исключительные способности к жонглированию. Когда ей было восемь лет, с ней работал Луиджи Регальди. (О! Неужели синьор не знает этого великого артиста?) A вообще её тренировали отец и брат. Три года она работает с синьором Карло. Любит ли она цирковое искусство? Она видит в нём своё жизненное призвание. Это — голос крови, голос многих поколений, которые работали на арене. Она дня не могла бы прожить без любимого искусства
Карандаш мой бегает по листкам блокнота
— Это, синьор, очень серьёзно. Это нужно понять…
И в ней, молоденькой красивой девушке, появляется на минуту что-то строгое, чуть ли не аскетическое. Будто в молодой послушнице
Нравится ли ей Москва? Быстрый, беспокойный взгляд в сторону синьора Карло. Трудно сказать… Они ещё не видели Москвы. Публика в Москве очень доброжелательна…
При нашей беседе присутствует и второй её партнёр. Пудель Паста лежит на матрасике у двери. Лежит, опустив кудлатую голову на вытянутые лапы, не сводит с меня янтарно-жёлтых задумчивых глаз
Живут они в комнатах, арендованных госцирком, на Малой Бронной. Там не очень удобно. И постоянно какие-то непонятные трудности с горячей водой. (Меня как-то очень успокоило, что живут они в двух комнатах.)
Позднее я узнал, что партнёр в чёрном, синьор Карло, её дальний родственник. Из той же цирковой семьи. В молодости был жонглёром-наездником. Но однажды упал с лошади в кресла партера. Перелом бедра вывел его из строя. Совсем порывать с цирком он не хочет, не может. Вот и ассистирует ей. Это — преданный друг их семьи…