И вот в одном из номеров «Цирка» появился мой крошечный очерк, — этакий восторженный всхлип, — о канадских снайперах Джидс. Потом — о гладиаторах «3 Юсемс 3»
Я гордо называл эти свои штучки «эссе». В них я старался подражать Полю де Сен-Виктору; я им зачитывался тогда. Тому самому, о котором Ламартин говорил: «Когда я читаю Сен-Виктора, я надеваю синие очки, чтобы не ослепнуть». Никто не ослеп от блеска моих «эссе». И суровый завредакцией беспомощно выжимал из них слюни и патоку. Но со временем они дали мне постоянный пропуск в цирк
И постепенно я знакомился с цирком. Передо мной открывался особый мир, мало похожий на тот, который прежде рисовало воображение. И всё-таки дивный, полусказочный мир
Романтическая, с налётом некоторого трагизма мишура со временем потускнела. Романтика была, только иного порядка, чем в буколические времена маренготт — так назывались в старину цирковые фургоны, странствовавшие по городам и весям. Была суровая романтика каждодневного, упорного труда, каждодневного риска и мастерства
Знакомился я с людьми цирка, — порою удручающе скучными, пошловатыми, порою интересными, даже эксцентричными, как, впрочем, и все люди
В те годы, годы становления советского цирка, отечественных мастеров было ещё не так много. Много было иностранцев, — людей, исколесивших весь мир. Встречались крупные и оригинальные мастера. Я и думать не мог о каком-либо сближении с ними. Даже ни перед кем не робеющий Валерий Горный как-то тушевался перед ними
Но вот, в начале нового сезона, немецкий клоун-эксцентрик Рихард Рёрль зазвал меня в свою артистическую уборную, угостил французским коньяком. И даже великий Клифф-Аэрос, «человек-ракета», дружески похлопал по плечу скромного паренька в стоптанных ботинках. И всё по той только причине, что в кармане поношенного пиджака этого паренька лежали блокнот и карандаш. Печать — великая сила!
И я мог уже рассказывать своим институтским товарищам, особенно подругам, удивительные истории. Ну хотя бы о том, как сидим мы с одним из Десмондов — воздушный полёт, — пьём мукузани с боржомом. Вдруг дверь уборной распахивается — входит лев. Лев!.. Ну, думаю, всё. И тут же входит капитан Петерсен, донтёр, укротитель. Все донтёры почему-то капитаны. А это, оказывается, ручной лев. Совсем ещё молодой. И правда — ручной. Лёг лев на пол, капитан сел на него верхом, треплет за уши. Ласковый такой лев: положит тебе морду на колени, как большой пёс. Сидишь, не шелохнёшься
И всякие другие истории рассказывал я. Истории, которые и были, и которые вполне могли быть…
В Первом госцирке — обновление программы
В начале второго отделения на дымно-розовый круг арены выпорхнула худенькая девочка. Её словно вынесли на арену плавные звуки вальса. Девочка в белом платье до колен, в белых носочках и туфельках. В руке — теннисная ракетка
Бледное лицо, чёрные прекрасные волосы, спадающие на плечи. Большие глаза… Придёт время, в стихах, посвящённых этой девочке, я буду сравнивать её глаза с глазами врубелевских ангелов
На вид ей лет четырнадцать — пятнадцать. Да и не так уж велика ошибка: синьорине Чеке было в ту пору неполных восемнадцать
В программе значилось: «Вендини — выдающиеся жонглёры». Так и объявил её выход дядя Гриша, шпрехшталмейстер
Итальянцы, должно быть. Нелегко будет ей, этой девочке: неделю назад здесь работал первоклассный жонглёр, «мировой» жонглёр, — француз Морис Рашель
Антре её было построено так: она растерянно осматривается по сторонам, пожимает плечами. Не всё в порядке?.. Подходит дядя Гриша. Волнуясь, она что-то говорит ему