И плевать мне было на закаменевшее лицо синьора Карло, на холодное презрение в его ястребиных глазах
Подошёл Паста. Он сдержанно приветствовал меня, вильнул хвостом. И лёг на свою подстилку, не спуская с меня грустного взгляда
Я складно и убедительно врал: приехал по заданию журнала — писать о ленинградском цирке
Две недели прошли незаметно. Каждый вечер я видел её на арене. Раза три или четыре мы прошлись по городу. Мокрый, слякотный Ленинград с вздувшейся угрюмой Невой нравился ей больше Москвы: настоящий европейский город. Нашла даже сходство с Венецией
А потом — снова прощание на вокзале. Впереди был Киев
В Киеве мне удалось заполучить дешёвенький номер в гостинице, где жили она и синьор Карло
В первую минуту, увидев меня вечером на пороге своего номера, она испуганно отшатнулась. Она стояла передо мной, опустив руки. Вся маленькая фигурка её выражала беспомощность. И это больно поразило меня
Бесшумно подошёл Паста. Она положила руку на его чёрную голову
— Спокойно! — шепнула она ему
А мне сказала слабым голосом:
— Вам лучше уехать…
Я не уехал. Мы изредка встречались, теперь уже тайком от синьора Карло. Короткие, нерадостные, пустые какие-то встречи…
Накануне её отъезда из Киева в мой холодный, с невыветриваемым запахом нечистого жилья номер поздно вечером постучали. Вошёл синьор Карло. Даже в клетчатой домашней куртке вид у него был изящный, подтянутый
Вежливо, спокойно он сказал:
— Прошу со всей серьёзностью отнестись к моим словам. Вы должны прекратить нелепое и смешное преследование синьорины Чеки. Вы должны понять: ничего, кроме вреда, оно не приносит ей. Синьорина Чека нервничает. Она плохо спит. У неё плохой аппетит. Она может потерять форму. Ясно вам это?
— Я не хочу… не хотел бы, чтобы в мои отношения с Франческой вмешивался кто-то третий, — пролепетал я срывающимся голосом
— Это оказалось необходимым, — сказал он. — Синьорина Чека добра, деликатна и великодушна. К тому же она очень молода…
— Синьор Карло, я не хочу говорить с вами об этом…
— Не хочешь? — Он шагнул вперёд, жутко скаля зубы. Чёрные усики ощетинились. — Не хочешь?.. Мерда!
Он ударил меня в подбородок. Удар был оглушающе сильным. Я отлетел от двери к столу и, падая, стукнулся о него затылком
Ухватив за борта пиджака, он рванул меня к себе и ударил ещё раз в лицо. Я перелетел через всю комнату, опрокинул стул, упал, скрючился возле батареи парового отопления
Он не спеша шёл ко мне, посасывая кулак, — сорвал с косточек кожу о мои зубы. В голове у меня стоял пульсирующий звон, челюсти разламывало от боли, я захлёбывался кровью, заполнившей рот. И всё-таки меня поразило выражение его лица. Лицо у него было брезгливо-скучным. И смотрел он не на меня, а куда-то в сторону. Будто через силу выполнял неприятную, но необходимую работу
Он занёс ногу, чтобы ударить меня каблуком в грудь. Я схватил его за ногу, дёрнул изо всех сил. Он с трудом сохранил равновесие. И в ту же секунду ещё один удар обрушился на меня. Я стукнулся головой о батарею, всё поплыло в моих глазах. И стало темно
Смутно, как сквозь сон, я чувствовал, что кто-то — кто же кроме синьора Карло? — лил мне на голову воду из графина
Потом я очутился ка кровати. Лежал, смотрел в потолок. Болела голова, саднило лило. И было как-то пусто, нечисто и пусто
Подушка была противно влажной. Может быть, я плакал. А может, оттого, что голова у меня была мокрой