И ещё трудно мне было потому, что я был беден, жалко, постыдно беден. Не очень-то разгуляешься на зарплату продавца книжного магазина, на грошовые гонорары «Цирка»!..
Одна за другой перекочёвывали с моей книжной полки к знакомым акулам-букинистам любимые мои книги, собранные ценою многих лишений. Пришлось пойти на крайнюю меру: отнести в комиссионный магазин этюд Поленова, оставшийся после отца, — самую большую мою драгоценность
Треть полученных за него денег ушла на ботинки. Я мог без конца чистить и утюжить свой поношенный костюмчик, но ботинки мои совсем развалились
И очень уж мучил меня французский язык. Кое-как болтать на нём, кое-что понимать я ещё мог. Но говорить на нём не мог, особенно так, как мне хотелось говорить с ней. Голос сердца не вмещался в мой французский язык
Я купил «Новый и полный самоучитель итальянского языка для самостоятельного и скорого изучения читать писать и говорить по-итальянски», составленный «по новейшей методе» таинственным «А.Т.»
Ночами до одурения вгрызался я в «статьи для чтения»
«Ин уна ноттэ обскура ун чьеко камминава пер лэ страдэ ди Багдад кон ун лумэ эд ун вазо д’аква суллэ спалэ»… — читал я. «Однажды тёмною ночью по улицам Багдада шёл слепой с факелом и сосудом с водою под мышкой…»
О, господи! На черта мне нужен этот слепой из Багдада?
В самоучителе был ещё «Сонэтто ди Пэтрарка ин мортэ ди мадонна Лаура». Знаменитый сонет Петрарки, так начинавшийся в переводе Вячеслава Иванова:
Повержен Лавр зелёный. Столп мой стройный
Обрушился. Дух обнищал и сир
Я выучил его по-итальянски наизусть. И это был подвиг
Ротта э лалта колонна эль вэрдэ лауро,
Ке фачеан омбра аль мио станко пэсэро
Я прочитал сонет Франческе. Она слушала удивлённая, вроде бы испуганная. А потом ужасно смеялась. Первый раз я видел её такой детски-весёлой. Она смеялась и поправляла моё произношение. О Петрарке она имела смутное представление, примерно такое, как мы, ну, скажем, о Феофане Прокоповиче или об Антиохе Кантемире
Всё-таки мы были в Большом — на «Князе Игоре». Театр поразил её сходством с миланским «Ла Скала». И в этом лишний раз проявилось её затаённо-настороженное, а порой откровенно пугливое отношение к нашей стране, нашей жизни
Она побывала во многих странах Европы, была в Аргентине. В общем, повидала мир, привыкла разъезжать. А в нашей стране всё казалось ей пугающе-странным, непонятным. Дома ей говорили, что у нас арестовывают иностранцев, что на улицах Москвы запросто похищают красивых женщин, что у нас общие жёны, что мы расстреливаем священников. Даже что мы пьём свежую кровь
Больно и горько было слушать злые эти глупости. Больно и горько было видеть её удивление, что Большой театр не хуже миланского. Или её восхищение Кремлём. «Ах, Кремль строили итальянцы? Тогда понятно, что он так красив. Он почти так же красив, как Кастелло Сфорца в Милане или замки Виченцы и Вероны»…
Я прощал ей всё это, как и многое другое. И скуку её на «Князе Игоре». И откровенное смятение, а потом печальное покорное смирение, когда она увидела, что в театр я пришёл не в чёрном, а в обычном своём, каком-то пегом костюмчике. Чего, мол, ждать от этих непонятных людей?..
Прощал я ей и то, что Италия в рассказах её напоминала даже не пресловутую Авзонию, а ту парфюмерно-нарядную страну-олеографию, которую впоследствии я видел на туристских плакатах
О, Флоренция! Красивейший город, особенно когда смотришь на него с Сан Миниато. Какие магазины, какие кафе!.. Да, конечно, — и Санта Мариа дель Фиоре, и кампанилла, и Баптистерий, и Палаццо Веккьо… Была ли она в галерее Уффици, в галерее Питти? Была. Они так утомительны, эти бесконечные галереи… Давид? Персей? Конечно, она видела их! Как же можно их не видеть — сколько раз проходишь мимо по площади Синьории… Вот как, русский поэт назвал Флоренцию цветком? Каким цветком? Ах, ирисом, — это красиво
…И через дальние края
Твой дымный ирис будет сниться,
Как юность ранняя моя…
Странные стихи! Может быть, я не точно перевожу их на французский? При чём здесь — дым? По-итальянски дым — фумо, дымный — фумозо… И почему — ирис? В гербе Флоренции — лилия!