Нигде в христианском мире мы не встречаем такого развития политической жизни, какое нам представляет Италия со времени своего появления на поприще средневековой истории и до своего подпадения под власть общеевропейской государственности. В этом отношении она оставляет позади себя даже классические республики древности, возлагавшие на многочисленных рабов будничные житейские заботы, чтобы не отрывать своих граждан от политической деятельности. По крайней мере, здесь, в муниципально-федеративной Италии, мы встречаем такое многообразие и обилие элементов политического развития, которое, кажется, нигде не повторялось в истории. Папство и империя, — федерация и централизация, — республика и монархия, — полноправие коммун и своеволие синьоров, — все формы народоправства, начиная от флорентийской демагогии и кончая тяжеловесным олигархическим деспотизмом Венеции, — все виды государственности и гражданственности, когда-либо изведанные в истории романо-германских народов, сталкиваются в Италии одновременно на пространстве нескольких квадратных миль, иногда в стенах одного и того-же города; — стремятся искоренить, вытеснить друг друга, в свирепой борьбе за своё существование, не стесняясь в выборе средств, могущих доставить им хотя-бы временную и местную победу над противником
Те-же самые элементы политического существования играют роль в истории и других европейских народов. Но там тот или другой из них подчиняет себе остальные и властвует более или менее безраздельно втечении целых веков, в силу одного того факта, что он мог подчинить себе все остальные, которые — при тогдашнем младенчестве мысли и её робком смирении перед космическими явлениями — и не требует от него никаких иных объяснений его владычества. В Италии эти элементы существуют и развиваются совместно, параллельно; являются поочерёдно здесь победителями, — там побеждёнными. А если какому-нибудь из них и удастся порой восторжествовать более решительным образом над остальными, то и это не создаёт устойчивого политического положения, потому что противники, — побеждённые, но не уничтоженные, — тем внимательнее следят за минутой, удобной для того, чтобы склонить на свою сторону безапелляционное право силы
Короче говоря, в то время, как для всей остальной Европы условия относительно устойчивого политического строя вытекают естественным путём из права силы, ненуждающегося ни в каком признании, кроме фактического, — Италия вынуждена создавать для себя эти условия силою собственного разума. Таким образом совершенно объясняется то раннее напряжение политической мысли, которое создаёт в Италии целую своеобразную политическую литературу уже в те отдалённые времена, когда мысль всего остального исторического мира не смеет ещё затрогивать политических явлений; когда даже относительно простейших культурных явлений она довольствуется одними мистическими представлениями
Для самого посредственного мыслителя нашего времени было-бы совершенно ясно, что причины тогдашнего бедственного положения Италии следовало искать в тех элементарных условиях, этнографических, климатических, исторических и т.д., из которых слагается общественный, а за тем и политический быт народов. Современный мыслитель легко мог-бы понять, что с тех пор, как нет внешней силы, которая могла-бы сгрупировать разнохарактерные элементы итальянской народности вокруг одного какого-нибудь знамени и заставить хотя-бы некоторые из них отказаться от своей обособленности и своих притязаний, — то остаётся только один исход, а именно: разрешить и примирить все эти разноречивые притязания в широком синтезе, найдти такую формулу социального устройства, которая позволяла-бы счастливым гражданам торговых и промышленных городов развиваться во всю ширь, преследовать свои идеалы утончённой цивилизации, неложась в то-же время всею своею тяжестью на полудиких жителей деревень, как голодные звери, рыскавших, вокруг стен этих «мраморных и шёлковых» городов, — которая позволяла-бы итальянским феодалам преследовать свои геральдические идеалы, незабирая силою у богатых промышленников и купцов те деньги, без которых и Санчо-Панса очень хорошо понимал, что благородный рыцарь не может разгуливать по белу-свету… и т.д. Мы не станем перечислять все те вопиющие контрасты, которые должны-бы были быть примирены и разрешены для того, чтобы политическая жизнь Италии того времени могла войдти в колею мирного развития: трудно предположить, чтобы одна из самых сложных и трудных задач общественной науки — наилучшая форма взаимных человеческих отношений, задача, перед которой останавливается в недоумении современный гений человека, в ту варварскую эпоху могла так или иначе сформироваться, — предположить это — значило-бы допустить, что социология, труднейшая и сложнейшая из всех наук, могла возникнуть наперекор всем законам исторического развития, внезапно, как Минерва, выйдти во всеоружии из головы какого-нибудь олимпийца