Лев Ильич Мечников. Политическая литература Италии {период независимости}

Автор вышепоименованного сочинения указывает на «Ricordi» флорентийца Джино Каппони, — род поучения, которое он оставляет своему сыну, — как на весьма красноречивый памятник глубокой политической развращённости Италии того времени. «Не вмешивайся в дела попов; они как накипь на Италии. Беги от церкви, — разве вздумается тебе помолиться. Если в ней выйдут распри, — тем лучше для Флоренции; но ты предоставь действовать природе, потому-что папу необходимо иметь своим другом. Остерегайся гражданских войск, больших сражений, долгих осад и больших издержек; не доверяй власть имущим и т.д.»

Но ещё красноречивее свидетельствует об упадке политического смысла и гражданского чувства в Италии та униженная роль, которую она играет при нашествии на неё французов с Карлом VIII. Смиренно преклоняются перед завоевателем пьемонтские и ломбардские города; Пьер Медичи подобострастно выходит ему на встречу и сдаёт ему тосканские крепости; Пиза отворяет перед ним ворота и пользуется оставленным в ней французским гарнизоном для того, чтобы отложиться от Флоренции… Этот верх унижения только в одном клочке полуострова вызывает мощную реакцию. Флоренция изгоняет Пьера Медичи, вернувшегося после встречи с Карлом VIII в Понтремоли, выбирает новую синьорию и решается дать отпор неприятелю. Когда Карл, нерассчитывавший на сопротивление, предлагает городу вступить в сделку, монах Пьер Капони разрывает в его присутствии предложенный договор и произносит своё знаменитое: «Suonate le vostre trombe, e noi suonaremo le nostre campane» («трубите в ваши трубы, а мы ударим в вечевой колокол…»)

Флоренция с этих пор становится единственным очагом, где догорает с некоторым блеском пламя итальянской независимости. По весьма понятному закону реакции против политической распущенности классической школы, доведшей Италию до столь униженного положения, общественное движение принимает самое сдержанное, великопостное направление. Начатое монахом Капони, оно кончается более чем монахом, почти юродивым уличным пророком Саванароллою. Синьория, выбранная по изгнании Медичей, провозглашает Иисуса Христа королём Флоренции

Говорят, будто-бы на Саванароллу, отличавшегося суровым и мистическим направлением уже с молодых лет, произвело сильное впечатление изгнание Медичей, последовавшее вскоре после того, как он громил их в одной из своих проповедей и угрожал им проклятием. С этих пор он уверовал в свой пророческий дар, в то, что ему свыше дано призвание спасти Флоренцию и Италию. Имея в своём повиновении монастырь св. Марка, монахи которого видели в нём почти сверхъестественное существо, он, по образцу Петра пустынника, организует на площадях Флоренции свою религиозно-политическую пропаганду, громит разврат, проповедует «карнавал воздержания», увлекает и фанатизирует флорентийских граждан новизною и оригинальностью представляемого им зрелища

История этого трибуна-монаха хорошо всем известна. Но гораздо менее известно то, что вся его проповедь есть последнее усилие классической морали вдохновить нацию, удержать её на том скользком пути, на который навёл её Петрарка. Саванаролла возмущается во имя добродетели против двусмысленной классической системы, не касаясь самой системы, не дерзая ничего изменить в ней, даже не предполагая, что она может быть изменена. Он усиливается принимать её в буквальном смысле, как-будто Брут и Кассий были доминиканцы. На свете не бывало ещё столь пылкого трибуна и столь честного гражданина; но за то мало было также людей, способных до такой степени увлекаться нелепейшими предрассудками. Набожный до идолопоклонства, папист до нелепости, монах до безумия, он верит решительно во всё. Он считает своё вдохновение за божественное призвание и серьёзно ожидает вмешательства Промысла в житейские дела. Его учение или, точнее, его мания заключалась в том, что, если-бы каждый, начиная от папы и епископов, кончая синьерами, судьями и солдатами, исполнял свой долг с тою добросовестностью, которой требует от людей Иисус Христос, то Италия избавилась-бы от всех зол. Даже как трибун, он держится политики Петрарки, признавая превосходство силы с точки зрения императорской и папской, но проповедуя во Флоренции республику и федеративное начало. Индиферентный между республикою и монархиею, между Брутом и Цезарем, он хотел-бы, чтобы на месте флорентийских Медичей, римских Борджиа, неаполитанских Аррагонцев и миланских Сфорца были честные люди. Не подозревая, что зло истекает из самых положений, он впадает в грубую ошибку тем, что привязывается к людям и через это теряется в бесчисленном лабиринте личных вопросов