Лев Ильич Мечников. Политическая литература Италии {период независимости}

Очевидно полемизируя против св. Фомы Аквинского, Данте усвоивает в своём трактате даже самые приёмы противника и с чисто-аристотелевскою обстоятельностью развивает свою гибелинскую философию истории, идущую в разрез с эмпирическими взглядами его противника. Идеалом гибелинской утопии является Юлий Цезарь, впервые осуществивший идею всесветной империи, которую Данте противупоставляет гвельфскому идеалу всесветной демократической теократии. — Вероятно, вследствие этого, почти вынужденного, своего схоластицизма монархический трактат Данте никогда не пользовался ни тою славою, ни тем значением, которые остались за его «Божественною Комедиею», посвящённою от начала до конца пропаганде тех-же гибелинских идей, которым она сослужила неоценённую службу, даже своими чисто-художественными заслугами

«Бог Данте говорит Феррари — этот полу-языческий верховный судья, карающий грешников своими громами, очищающий нерешительных в огненной купели чистилища и награждающий добродетельных светло-заоблачным блаженством — это идол римских цезарей и германских императоров; идол гибелинских фурий, вдохновляющий к междоусобной войне, в которой меч его правоверных сектантов не пощадит сеятелей и защитников гвельфской демагогии. Нельзя не подивиться роскоши воображения, с которою флорентийский изгнанник так искусно разнообразит адские картины мучений, уготованных им для своих политических врагов! Какие страшные приговоры изрекает он над папами, королями и городами, как Пиза, Генуя, Флоренция, заслужившими его проклятие своею холодностью к гибелинскому делу или своею преданностью делу врагов! Его поэма покажется нам горячешным бредом неизлечимого больного, если мы забудем, что она есть ничто иное, как картинное выражение стремлений юрисконсультов, философов, еретиков и учёных XIII и XIV-го столетия, которые все взывают к Цезарю, как единственному оплоту законности против всепоглощающего произвола демократической теократии, — единственному защитнику свободной мысли против инквизиции церкви, опирающейся на невежественность масс. Затоптанные в грязь сволочью гвельфских городов, окружённые толпою шпионствующих монахов, обвиняемые в преступлениях, в колдовстве и бунтовщичестве, передовые люди всей Италии горько оплакивали поражение Гогенштауфенов, бездействие Габсбургов, жалкое бессилие Люксембургского дома, унижение императора, которого Италия-же заставила подчиниться папской инвеституре, чтобы сделать его своим орудием»

Таким образом, политическая литература Италии, — а в ней другой литературы нет, ибо, в силу пословицы, «что у кого болит, тот о том и говорит», — всякая мысль здесь фатально направляется на политическое поприще; уже в этом раннем периоде, который можно назвать периодом утопистов, она живёт тем не менее насущными интересами, знакомит нас с деятельными элементами исторической жизни страны лучше, чем самая фактическая история того времени. В самом деле, фактическая история даёт нам одни только равнодействующие противуположно-направленных сил, тогда-как политическая литература представляет самые эти силы во всей полноте и односторонности их развития. Ничтожным и бледным покажется нам то относительное величие, которого достигает папство с Бонифацием VIII, этою карикатурою Гильдебранда*, в особенности-же, если мы сравним его с тем идеалом всесветной демократической теократии, которым св. Фома вдохновляет итальянских гвельфов. Но не надо забывать, что едва только гвельфская доктрина становится деятельною силою, выводящею католическую церковь из того политического ничтожества, в котором она обреталась в половине XIII-го** века, когда её глава блуждал без крова и приюта между Римом и Витербо, изгоняемый из стен священного города своими баронами, — против неё, т.е. против гвельфской доктрины тотчас-же выступает новое политическое учение Данте: — протест интеллигенции, успевшей уже народиться и окрепнуть под сенью феодального захвата и вытекших из него привиллегий. В результате гвельфский идеал всемирного безразличия и равенства в рясе невежественного босоногого монаха разбивается о рыцарские латы гибеллинского поэта и мыслителя, и Италия остаётся всё при той-же невозможности осуществить обоюдно признаваемую необходимость положить предел федеративной вольнице учреждением единой верховной власти по гвельфскому или гибелинскому образцу
[* папа Григорий VII (1020-1085), борец за первенство духовной власти над светской {e.n.}]
{** в оригинале опечатка — XVI-го века}