Лев Ильич Мечников. Политическая литература Италии {период независимости}

Но и итальянская жизнь перестаёт уже быть гвельфскою или гибелинскою. Прошло время утопистических стремлений к объединению мира под теократическою или феодально-монархическою властью. Наступает время синьорий или тираний с одной стороны, время Висконти, Скала, д’Эсте, не то феодалов, не то удальцев по классическому образцу древних пизистратидов* с своеобразным оттенком, благодаря которому Италия двух последующих веков (XV-го и XVI-го) заняла на всегда почётное место в истории развития человеческого рода. С другой стороны это было время гражданской доблести, не без классического и не без своеобразного оттенка
[* знатный афинский род (иначе — писистраты), возводивший своё происхождение к тирану Пизистрату, упоминаемому в «Одиссее» {e.n.}]

Петрарка в своём поэтическом вдохновении преклоняется перед каждым из таких удальцов, повидимому, даже и незамечая тех проделок сомнительной честности, которым каждый из них обязан своею властью. С неменьшим восторгом он воспевает также и цивические доблести городов, отстаивающих свою республиканскую вольность. На первый взгляд он легко может показаться легкомысленною бабочкою, кидающеюся на всё, что блестит, и мы затрудняемся, чем объяснить ту, почти беспримерную популярность, которою он пользуется у современников. Одна отрицательная сторона его деятельности, т.е. его язвительные выходки против пап в Авиньоне и против империи, в особе Людовика Баварского, — ещё не дают ключа к этому объяснению. Одно негодование, которым он пылает против гвельфско-гибелинского прошедшего своей родины, не могло его сделать столь любезным для всех без изъятия политических партий своего времени

Дело в том, что Петрарка первый разгадал и указал ту роль, которую Италия, в лучшую пору своего развития, играет в истории цивилизации романо-германского мира. Первовестник возрождения классической цивилизации, которая поражает и прельщает его всем тем, что было в ней истинно-великого сравнительно с варварством средних веков, он однакож не становится ни древним греком, ни римлянином, не уходит в археологию, не отворачивается от настоящего. Он хочет, чтобы это настоящее всосало в себя всё, что есть облагораживающего и освобождающего в классических образцах. Он должен быть назван гибелином и ближайшим преемником Данте в той мере, в какой он всеми силами своего художественного гения возмущается против невежественной, теократической демократии папистов; но он вместе с тем и чистейший гвельф, или, по крайней мере, не меньше «чёрного» (т.е. яростного) гвельфа ненавидит все следы феодального бесправия и насилия, которое он — или ближайший его пособник Бартоло — сопоставляет с законченными формулами и стройным порядком вновь открытой римской юриспруденции. Классический мир велик и обилен формами права, которые вполне заслуживали быть пересаженными на новую почву. В этом пересаживании Петрарка видит историческое призвание Италии, а потому и призывает к нему все без изъятия элементы итальянского политического строя. Папство, империя, республики, синьории — все найдут себе место на этом пиру; все найдут себе дело в разрешении широкой национальной задачи, которую ставит для Италии певец Лауры. Но, разумеется, папство не должно оставаться тем «наихудшим из правительств, которым оно является в действительности; империя должна перестать быть своего рода генеральным штабом шаек завоевателей; республики, синьории: всё должно переродиться»*
[* вероятно, автор и здесь цитирует Дж. Феррари {e.n.}]

Втечении полутора столетия политическая литература Италии остаётся в том направлении, которое указал ей Петрарка. «Кондотьеры сменили синьоров; республики развились и усовершенствовались целым рядом революций; династии усовершенствовались тоже целым рядом убийств; но и к концу XV века идеи миролюбивого Канцоньери не утратили своего народного блеска». Плáтина, Понтано, Караффи, Патрицци только развивают его учение, представляя лишь небольшие и чисто-случайные отклонения от образца. Основные черты этой школы, названной классическою, остаются неизменными: тоже равнодушие к правительственной форме, доходящее до того, что, например, Патрицци, епископ гаэтский, пишет одновременно хвалебный трактат и за республику, и за монархию; те-же идеалы вождя, сильного не родом, а доблестью, дающего аудиенции под открытым небом всем и каждому, дающего деньги взаймы для общеполезных коммерческих предприятий, — быков и плуги крестьянам, презирающего войны и этикет двора, но организующего флоты для отдалённых плаваний, с учёною или торговою целью; то-же отрицание феодальных основ и преклонение перед аристократиею ума и таланта во всех её проявлениях