«Ты мне напоминаешь Самсона» говорил ему Гверрацци: «который задумал разрушить колонны, чтобы обвалить потолок на голову филистимлян, а между тем боится, чтобы куски штукатурки не разбили ему до крови нос». И Джусти от души смеялся этой характеристике
Джусти был закадычным другом Леопарди, которого в то время считали лучшим итальянским поэтом серьёзного стиля — nello stylo serio, так как Джусти первенствовал в комическом роде — genere buffo. Между ними не могло быть соперничества, да Джусти вообще не был склонен ни к зависти, ни к мести, ни к вражде. Он и Леопарди были флорентинские Орест и Пилад, хотя совершенно различные оба и по характеру, и по развитию, и по наружности. Джусти пользовался репутациею красавца; Леопарди родился калекою, уродливо маленького роста, с огромной головой, хромой и горбатый; большую часть жизни он провёл в постели, остальное время он ходил с трудом при помощи костылей и палки. За то в нравственном отношении Леопарди был истинным титаном в сравнении со своим другом; он одинаково страдал и на соломе, и на пуховой постели, и потому комфорт, которым так дорожил сибарит Джусти, был ему вовсе незнаком. Его больное существование тяготело над ним и он выносил его, как обязанность, и конечно во всякое время готов был жертвовать им для того, что считал благом Италии
Леопарди был поклонник античной спокойно величавой красоты, считал Гёте и Т. Мура образцами нового искусства, но в своих сочинениях не подражал ни тому, ни другому. Жгучая страсть — Бог весть, как уживавшаяся в этом изувеченном теле, — проникала каждую строчку его патриотических од; всякое его слово — как Россиниевский Вильгельм Телль — было страстным, огненным протестом против чужеземного ига, избившего все силы дорогой ему Италии. Джусти сделал, может быть, больше его — он заставлял смеяться над тем, перед чем дрожали; но, читая Леопарди, итальянская молодёжь рвалась на геройские подвиги, на кровавые сраженья…
__________
В это время Джиро Менотти возмутил Болонью против папского правительства; в самом Риме начались беспорядки. Остальная Италия не хотела оставаться спокойною зрительницею этих происшествий, а между тем все сознавали очень хорошо, что час ещё не настал
Во Флоренции, как в самом близком к возмутившимся провинциям городе, конечно возбуждено было очень сильное волнение. Кружок, в котором жил наш Гверрацци, принял уже очень определённое политическое направление, и скоро составился тайный заговор с целью поддержать римских и болонских инсургентов. Главою этого заговора, не имевшего никакого серьёзного значения, был неаполитанский генерал Пьетро Коллетта, оставивший историю неаполитанских бурбонов
Коллетта и в молодости не отличался блистательными качествами политического деятеля, в это же время он вынужден был постоянно лежать в постели без малейшей надежды на выздоровление. Его старые раны, которых он получил множество в сраженьях то за Наполеона, то за Бурбонов, то за Мюрата — дурно залеченные и растравленные во время его последнего пребывания в шпильбергском каземате — грозили очень скоро уложить его в гроб. Единственное чувство, заставившее этого изнемогшего старика вмешаться в новый заговор, была его ненависть к австрийцам, принявшая гомерические размеры во время его последнего заключения
Мыслящею частью предприятия были Джусти, Леопарди, Раньери — люди слишком преданные утопистским теориям, без всяких практических знаний и даже, может быть, не знавшие сами хорошенько, чего они хотели. Основная мысль их была единство Италии, но в то же время они стремились и к радикальному внутреннему перевороту, не имея никаких сношений с остальными частями полуострова