На что именно Гверрацци был нужен этой академии — не знаю; однако члены её, во что бы то ни стало, хотели приобрести его, что им удалось наконец, благодаря не совсем добросовестной хитрости, которая к сожалению здесь рассказана быть не может. Гверрацци очутился вопреки своему желанию академиком, не зная даже, что в числе новых его сотоварищей было некто Массетта, cagnotto — собачонка, как их называют в Италии (ame damnée), известного уже читателем коммиссара Мейснера
Однажды от имени общества ему поручили написать биографию кого нибудь из ливорнских уроженцев, оказавшего более или менее значительные услуги итальянскому движению; он отдал уже прежде написанный им панегирик генерала Козимо дель Фанте, отличившегося в последних войнах Наполеона I против Австрии. Через несколько месяцев панегирик этот, подписанный именем автора, появился в журнале, издаваемом в Марсели Маццини, и именно этот его экземпляр, неизвестно как, попал в руки коммиссару Мейснеру, вообще не очень внимательно следившему за итальянской литературой
Статья эта сама в себе не заключала ничего предосудительного; Мейснер однако же съумел на основании её взвести на бедного Гверрацци целый ряд довольно серьёзных обвинений, вследствие которых, не дав ему даже возможности оправдаться, его выпроводили под стражею из Ливорно и сослали на жительство в Монте-Пульчьяно, небольшой, очень старый городок в Кьянской долине (Val di Chiana) недалеко от Сиены. Таким образом, прекратились его публичные лекции и покончил своё недолгое существование Ливорнский Указатель
В первое время своего пребывания в Монтепульчьяно, Гверрацци, снова вырванный из близкого ему круга, был в таком мрачном настроении духа, что едва замечал то, что делается вокруг него
Однажды, возвратясь домой, он нашёл письмо из Ливорно от
Карла Бини. Вот P.S. из этого письма:
«Есть ли в тебе действительно твёрдость характера? Вот тебе печальное известие, от которого тебя может подерёт по коже — во вторник вечером 27 июля наш добрый и несчастный Пьетро Гверрацци застрелился в аптеке Виллорези. 40 минут он страдал страшно; потому умер — это для него сладкий отдых. Если бы ты видел его, как я, в последние дни его жизни, ты бы согласился со мною, что смерть для него действительно сладкий отдых, а так ты пожалуй обвинишь меня в равнодушии к нему; а равнодушия во мне не было, право: я любил его, и потому проклинал его несчастную жизнь и желал для него смерти. За несколько дней до этой печальной катастрофы я встретил его на улице и едва узнал его, а он меня не узнал вовсе. Я остановил его, спросил его, здоров ли он? Он молча пожал мне руку, посмотрел на меня искоса и почти убежал, как дикий зверь. У меня, не знаю, почему, не хватило духу говорить с ним о чём бы то ни было — в нём мне виделось столько величавой, глубокой грусти, и во мне самом всё мне показалось пошло. Теперь он умер. Я слышал, что его называли сумасшедшим; мне же очень жаль за тебя, за себя, за всех нас: в нём мы потеряли хорошего, друга, a это большая редкость»
На следующий день Франческо Доменико получил очень коротенькое письмо от отца. Суровый старик подтверждал это известие в следующих словах.
«Пьетро умер — хорошо сделал: жизнь его была хуже всякой смерти»
Известие о смерти двоюродного брата было как бы началом длинного ряда печальных для моего героя событий. «Изгнание моё в Монтепульчьяно», говорить сам Гверрацци: «оставило кровавый след в моей душе». Словно приговорённые каким-то неведомым судом, один за одним умирали многие из близких ему людей в течение менее, чем полугода. Наконец и старик Франческо отправился к предкам своим, которых при жизни очень не жаловал