Он тотчас же оставил свою квартиру и, переодевшись факином, жил несколько дней па улице, ночуя на ступенях дворца Питти. Скоро ему представилась возможность выбраться оттуда точно также тайным образом. Ливорнский негоциант Принот, бывший с ним вовсе не в дружеских отношениях, узнав о его затруднительном положении, увёз его в своей карете (тогда ещё не было железной дороги между Ливорно и Флоренциею), и он ночью пробрался на свою квартиру, где пролежал в постели несколько дней, никого не принимая и сказываясь больным
На него однакоже падали сильные подозрения и комиссар Мейснер выходил из себя, не будучи в состоянии приискать какую нибудь улику
Гверрацци лежал ещё в постели, когда утром рано, не звоня, вошёл к нему в комнату неизвестный господин с опухшим бледным лицом, нечёсаный, небритый и в изорванном засаленном сюртуке
— Что вам угодно? спросил хозяин, несколько неприветливо смотря на незванного гостя.
— Перед вами несчастный..: проговорил тот хриплым голосом, становясь в театральную позу.
— Я не имею привычки помогать тем, кто просить у меня милостыню таким образом.
— Вы не узнаёте меня? А между тем мы сидели на одной скамейке в школе Спонторно.
Гверрацци посмотрел на него, и это обрюзглое лицо показалось ему вовсе незнакомым.
— Чего же вы от меня хотите, спросил он: — если не милостыни?..
— Я от вас ничего не хочу, я пришёл сюда для вашей же пользы, но прежде хочу говорить о себе. Я несчастный, опозоренный, обесчещенный. Нет, я просто подлец…
— Тогда вы напрасно удостоили меня своим посещением.
— Я и не пришёл бы к вам, если бы во мне не оставалось что-то в роде привязанности к старому моему школьному товарищу.
Эти слова, хотя сказанные не без романического эффекта, казались искренними.
— Сядьте, сказал Гверрацци: — скажите, чем я могу быть вам полезен? Чем вы занимаетесь? Ремесло ваше, кажется, не из выгодных?
— Напротив. Я был вором, а теперь я шпион.
Гверрацци привскочил на постели.
— Да, шпион продолжал гость: — и вот каким образом я очутился вдруг на службе австрийского правительства, которое от души ненавижу. Вы меня не помните; в школе ещё я был отрок и очень скоро научился некоторым карточным проделкам. По окончании курса я рассчитал, что для меня самое выгодное занятие — карты. Я попал в общество молодых, богатых кутил, которых обирал очень исправно каждый вечер; жил с ними в тесной дружбе и давал им иногда в займы выигранные у них же деньги. Всё шло очень хорошо, но наконец, и очень скоро, меня поймали, приколотили, отобрали все деньги, которые я носил при себе… Что оставалось делать! Я задумывался не долго и обокрал на улице прохожего. Потом я отважился на более важное предприятие, и меня схватили и отправили в тюрьму, где я в течении девяти месяцев ожидал быть приговорённым на каторжные работы. Несколько дней тому назад, вошёл ко мне коммиссар Мейснер, поговорил со мной очень любезно и предложил мне по монете (moneta — тосканский талер, 1 р. 40 к.с.) в день с тем, чтобы я следил за вами, как тень везде и всегда. В противном случае мне проходилось идти на галеры. Предложение было слишком выгодное, и я его принял
Гость помолчал с минуту.
— Я намерен очень добросовестно исполнить обещание, данное мною Мейснеру, и пришёл предупредить вас, чтобы вы береглись: — всякое ваше слово, всякое движение будут известны, кому следует. Теперь прощайте, сказал он, нахлобучивая на глаза запачканную шапку.
— Погодите, сказал Гверрацци, вынимая из-под подушки своей кошелёк.
— Ненужно, ненужно, перебил гость, махая отрицательно рукою: — я вовсе пришёл не за тем, чтобы получить на водку, и вышел тихонько, не скрыпнув дверью…