Все эти трагические события ввергли снова бедного Гверрацци в тяжёлое летаргическое состояние; воображение его, исключительно настроенное на мрачные темы, розыгралось. Ему казалось, что над ним тяготеет какая-то враждебная ему судьба, какое-то грозное проклятье. Ничто так не расслабляет ум человека, как признание над собой подобных фатальностей, оно убивает в нём всякую свободную волю и заставляет считать в себе за великое достоинство, за твёрдость характера постыдное равнодушие и апатию. Гверрацци овладела самая чёрная хандра; он оставил все свои любимые занятия, оставил даже помышления о будущем, которые до тех пор играли слишком важную роль в его жизни и поддерживали его в трудные минуты. Ему казалось, что и он должен скоро умереть, а этого ему очень не хотелось. Он стал отстранять от себя всё, что могло сколько нибудь смутить его спокойствие — более вредное для самого его здоровья, чем какие бы то ни было волнения
В одну из подобных минут вошёл к нему его приятель, приходский священник дон-Эразмо осведомиться о состоянии его здоровья и духа. Скоро между ними завязался разговор; Гверрацци стал отстаивать свои новые взгляды на жизнь, на судьбу человека. Эразмо, по своей обыкновенной привычке, не возражал ему, дал ему высказаться вполне, и потом спросил с лёгкой улыбкой:
— Слыхали ли вы что нибудь о Типо-Саибе? Он велел написать на спинке своего трона большими буквами из разноцветных камней следующий афоризм: «лучше несколько минут существования молнии, чем столетия жизни червяка»
Слова эти были любимою поговоркою старика Гверрацци и слишком многое напоминали его сыну. Он ничего не отвечал своему собеседнику, но самое молчание его было очень красноречиво. Эразмо вышел. Я не берусь рассказать всего того, что передумал Гверрацци, оставшись один. К следующему утру, он уже успел составить себе несколько новых планов, которые и поспешил сообщить священнику
Через несколько дней он получил позволение выехать из Монтепульчьяно
<…>
Сборы его были не долги. Менее чем через 24 часа по получении пакета с казённою печатью, он отправился в Ливорно. Там однакоже он оставался не долго; Бини в это время был по делам в Карраре; старика Франческо не было в живых; журнал издавать снова ему не позволили — оставалась академия Labronica, от которой он готов был отделаться, во что бы то ни стало. Окончив дела по наследству, которое вышло очень незначительное, он отправился во Флоренцию. Доходов с маленького капитала, полученного им от отца, не хватало на существование; во время пребывания своего в Монтепульчьяно он отстал от литературы, которой в Италии впрочем трудно добывать деньги — ему пришлось возвратиться к адвокатству за тем, чтобы добывать необходимые средства к жизни. Во Флоренции это удобнее было сделать, чем в Ливорно, да и самое пребывание в Ливорно не было для него счастливо
Однако он напрасно ждал себе в столице новой, кабинетной жизни; у него было несколько рекомендательных писем к немногим, с которыми он хотел познакомиться; через них он сошёлся с очень многими и снова был втянут в жизнь очень деятельного и довольно многочисленного кружка
Новые знакомцы Гверрацци были все люди с именем в итальянской литературе, не ограничивавшиеся — как это тогда бывало — спокойною пропагандою, но полные постоянно блестящих и смелых замыслов. Между ними более замечательные, и с которыми короче сошёлся Гверрацци, были поэты Джусти и Леопарди
Первого из них в Италии называют тосканским Беранже, второго можно бы назвать итальянским Барбье на том же самом основании. Джусти писал на флорентинском наречии народные песенки, которые и теперь наизусть знает вся Тоскана; не смотря на природную трусость, он не мог удержаться от очень опасных намёков, а что всего хуже и всего более приводило его в отчаяние, самые невинные из его стихотворений имели в то время слишком много вызывающего и возбуждающего, и действие их было тем сильнее на всех, что они были всем понятны, написаны просто и без претензий. Женообразный изнеженный поэт дрожал каждый раз, когда новое его стихотворение появлялось в печати, и несколько раз платился за них то денежными пенями, то арестом и тюремным заключением. Впрочем, добрый по природе, Леопольд II часто выручал его из беды. Джусти — как вообще все мягкосердечные и слишком добродушные люди — очень уважал в Гверрацци именно те качества, которых не находил в себе; а таких особенно много было в Франческо Доменико, так как натуры их были прямо противоположны одна другой; между ними никогда не было тесной дружбы, но они были очень близкими приятелями