Год, проведённый Гверрацци вне университета, прошёл весь в занятиях итальянскою историею в сообществе Карла Бини, его друга. Много времени было уделено чтению Байрона. Франческо Доменико передал своему другу часть своего восторженного поклонения этому поэту; Бини в свою очередь познакомил его со Стерном, от которого сам он был без ума, и переводил в то время на итальянский язык отрывки из его «Тристрама Шэнди»
По истечении года оба они вместе отправились в Пизу. Франческо Доменико стал продолжать курс права, Бини слушал лекции по медицинскому факультету. Этот факультет один в то время пользовался некоторою известностью, благодаря знаменитости двух профессоров, А. Ваккà и Франческо Пакьяни. Соблазнённый их громкими именами, Гверрацци, не оставляя своего факультета, стал посещать медицинские лекции
Благодаря своей замечательной памяти, он очень скоро ознакомился с анатомией и другими приготовительными науками и стал с особенной тщательностью посещать терапевтический курс Пакьяни и хирургический — Ваккà. С этими посещениями тесно связана история кратковременной первой и вместе последней любви Гверрацци. В ней есть что-то такое мрачное, больное, что явно свидетельствует о том, как всё развитие Франческо Доменико отстраняло его от полной, лучшей жизни, и как мало в нём оставалось способности любить
Вот как сам он рассказывает об этом случае.
«В наш госпиталь пришла девушка, прекрасная как ангел, бледная-бледная и с такими чудными чёрными глазами, в которых отражалось и страдание, и горький упрёк судьбе, создавшей её для одних только страданий. У неё была костоеда в правой ноге; Ваккà счёл необходимым прибегнуть к ампутации.
Она выслушала свой приговор спокойно, даже с улыбкою — но пересказать эту улыбку нельзя, мне казалось, что этою улыбкою она говорила: я знаю, что смерть близка, но я люблю смерть.
Наши взгляды встретились, я не вынес и ушёл второпях…
В назначенный для ампутации день все собрались в хирургическом театре при клинике: профессор, пациентка, прислужники и мы расположились на скамьях амфитеатра. Возле профессора на столе лежала целая куча хирургических инструментов; ножи и ножницы всякой формы, стальные пилы и разожжённые на горячих углях зонды и прочее
В то время употребление хлороформа при операциях не было ещё известно; ей хотели дать наркотическую микстуру с опиумом; она отказалась, посмотрела вокруг себя, но когда она увидела всю эту дьявольскую кучу ножей, она вздрогнула так, что я, стоявший далеко от неё, видел, как на её лице — словно прощальный оттенок жизни — вспыхнул лёгкий румянец… Она взглянула на нас, студентов, казалось, в ней заговорило чувство девственной стыдливости всех остальных: она снова побледнела и закрыла глаза.
Ваккà, обратясь к нам, сказал, что он всегда с большим сожалением к пациенту делает подобные операции, которых результат всегда самый неутешительный: или смерть, или увечье, которое для женщины едва ли не хуже смерти, — девушка слышала всё это! Наконец, обтерев хладнокровно лезвие ножа, он принялся за дело и продолжал операцию с необыкновенной ловкостью и лёгкостью руки; — вдруг он остановился, и объяснил нам очень обстоятельно, для чего он велел приготовить раскалённые иглы, в которых, благодаря Богу, не встретилось ни малейшей надобности. Потом он принялся за пилу… едва коснулся ею кости, несчастная заскрежетала зубами и стала повторять очень скоро, но едва слышно: Gesu, Giuseppe, Maria! — и закрывши глаза… Страдание, которое выражалось в каждом мускуле её лица, подавляло меня совершенно, вдруг она открыла глаза, сверкавшие, как молнии, полные невыразимой муки… Когда они встретились с моими, я помертвел, холодный пот выступил на лбу, а внутри что-то жгло меня и мешало мне видеть. Я не мог выдержать этой пытки. Спотыкаясь, словно пьяный, сбежал я с лестницы и повалился на первую, попавшуюся мне постель больничного дортуара.
Очнувшись, я увидел возле себя монахиню ещё молодую, ирландку родом, как я узнал впоследствии. Бедная женщина! Я ничего не знал о её судьбе, но её грустное бледное лицо достаточно доказывало, что и она знакома с горем… Боже мой, Боже, зачем так слишком часто ты даёшь страшное страданье в удел своим созданиям!
Я победил свои нервы и возвратился в хирургический театр и достоял до конца ампутации. Потом я помог уложить страдалицу на постель, и ухаживал за нею вместе с госпитальным прислужником. Несколько раз, не раздвигая занавесы её кровати, шопотом спрашивал я у неё:
— Как вы себя чувствуете?
— Лучше, отвечала она, всё более и более слабевшим толосом: — потому что смерть всё ближе ко мне с каждою минутою.
Скоро она умерла.
Я бросался вслед за Вакка, только что вышедшим из клиники, и догнал его на площадке, называемой della Stellina. Я с отчаянием закричал ему ещё издали.
— Г. профессор! Она умерла…
— Кто умерла?
— Та девочка, которой вы резали ногу.
— Вот нашли, с чем приставать ко мне, когда сам я в совершенном отчаянии. Вообразите: — сегодня утром у меня издохла одна из коров, присланных мне в подарок пашею египетским
Он ушёл. Я остался один, изумлённый и оскорблённый. О наука, наука! И ты обогащаешь ум на счёт сердца!»