Из окна моего приятеля, кроме меня, смотрел на процессию ещё один барин, иностранец, католик. Этот был оскорблён равнодушием, c которым народ смотрел на шествие. Никто из присутствующих на улице не скидал шляпы, когда мимо несли образа, кресты, хоругви; только при появлении балдахина многие обнажили головы, некоторые даже стали на колени. При этом, надо правду сказать, и участвовавшее в шествии, особенно конгрегации, вовсе не обнаруживали религиозного настроения. Всё это болтало, смеялось, и подвигалось по видимому в очень-весёлом расположении духа. В некоторых детях, — а их много почти во всякой конгрегации — появлялась такая настоятельная надобность рукопашным боем покончить какую-нибудь важную распрю, что они тут же, на ходу, удовлетворяли этой печальной необходимости. Этих грустных случаев нам пришлось видеть не один; но справедливость требует сказать, что в каждой конгрегации находился барин во фраке, белом галстухе и c алым бантом в петлице. Повидимому, его назначение было охранять порядок по вверенному ему отделению. Каждый раз, как юные члены конгрегации вступали в раздор и энергическими движениями выказывали намерение не ограничиваться словами, — барин в чёрном фраке немедленно принимал меры к восстановлению порядка, и оба провинившихся обыкновенно получали несколько толчков, в виде должно быть внушения, что решение их частных интересов может-быть отсрочено на некоторое время. Действительно, иностранец был прав, религиозного настроения не было заметно ни в народе, ни в конгрегациях, ни даже в самом духовенстве. Лиловые каноники нюхали табак, и переваливаясь c ноги на ногу, любознательно посматривали на окружающих, как будто отыскивая знакомых; между собою они толковали, указывая иногда на кого-нибудь в толпе, что впрочем нисколько не мешало им гнусить свои литании. Если таково равнодушие к процессиям в участвующих и в присутствующих, то вы пожалуй спросите: за чем же их делать? На этот вопрос я решительно не знаю как ответить, хотя многое можно было бы сказать
В пятницу, 19/31 мая, было объявлено экстраординарное представление в театре Пальяно, в пользу пострадавших от недавнего землятресения в Умбрии и долине Кианы (Valle di Chiana). Представление приобретало особый интерес как по своей цели, так и потому, что в нём должна была принять участие знаменитая певица Мариетта Пикколомини*, ныне маркиза Лаваль делла Фарнья
[* Пикколомини дебютировала, во Флоренции, на театре Пергола, в зиму 1851-52 года, в опере Lucrezia Borgia. Последний раз играла в Лондоне, в сезон 1859 года, на театре Дрюриленском в Травиате]
Театр Пальяно один из самых громадных театров в Европу. По величине партера и сцены, он выдержит сравнение c Ла Скалой в Милане и Сан-Карло в Неаполе. Главные его недостатки в том, что он чрезвычайно глух и что ложи в нём недостаточно глубоки. В Италии, где ложа в театре есть необходимое дополнение к общественной жизни, где в театр ездят не для того чтобы смотреть и слушать, а чтобы видеть знакомых, потолковать и провести вечер, Пальяно, как ни старается его хозяин и строитель signore Пальяно, стяжавший значительное богатство продажей сыропа им открытого, никогда не будет театром первоклассным. Италиянцы в своих обычаях совершенные консерваторы; у них во Флоренции есть Пергола, они к ней привыкли, и даже будь в Пальяно труппа вдвое лучше чем в Перголе, они, раз или два побывав в Пальяно, всё-таки будут ездить постоянно в Перголу. Это уже так принято Бог знает за сколько лет, и c тех пор никто от этого обычая ни за чтò не отступит. К тому же, в ложе Перголы, человек двенадцать могут свободно сидеть и толковать чтò бы на сцене ни происходило; а в Пальяно и пятерым тесно. Вот причины, по которым, как ни велик Пальяно, однако ему никак не выйдти из разряда второстепенных театров; впрочем меблировка его далеко не роскошна