В конце священник Анджелико Марини произнёс проповедь. Седой и дряхлый священник c трудом взошёл на убранную чёрным бархатом и серебром кафедру, и начал словами, что, почти слепой, он не мог написать и приготовить свою проповедь; но будет говорить то, чтò думает, то, чтò находится в его сердце, и так как может. Почтенный священник, увлекаясь всё более в более, стал говорить громче жест его сделался живее, и слушая его звучный, приятный голос, по временам не верилось, что проповедник очень стар, слеп и едва ходит. Вообще, сколько нам ни случалось слышать проповедников в Италии, мы находили, что все злоупотребляют жестикуляцией и риторическою фигурой повторения <…>
Почтенный Марини гораздо менее предаётся жестикуляции нежели многие из флорентинских проповедников, однако, и в его речи фигура повторения играла не последнюю роль, особенно когда он говорил, как надо почитать тех, которые пали на полях Монтанары и Куртатоне, и кто они были. Они не были то, они не были также это, и т.д. Это повторялось очень часто, и мы, услыхав пять или шесть раз чем не были герои Монтанары и Куртатоне, наконец узнали чем они были. Вообще вся проповедь не имела нисколько характера религиозного; это была скорее речь совершенно политического содержания. В ней Марини особенно настаивал на необходимости дружного союза всех Италиянцев для достижения полного единства и независимости дорогого отечества. Речь была проникнута тёплым патриотизмом, и, как кажется, произвела не малое впечатление на окружающих. Задушевным словом почтил Марини память храбрых юношей, павших под пулями врагов италиянского единства, и выразил надежду, что их пример, когда будет нужно, найдёт многих последователей, и что никогда никто не задумается принести свою жизнь в жертву дорогому отечеству , когда обстоятельства этого потребуют. Речь окончилась, и не будь мы в церкви, многое в ней, без сомнения, побудило бы нас к восторженным рукоплесканиям
Затем начался торжественный requiem около самого катафалка, и церемония окончилась. Во время обедни, многие дамы из высшего общества, каждая в сопровождении офицера национальной гвардии, собирали добровольные приношения присутствующих в пользу пострадавших от землетрясения жителей Citta della Pieve. Двое воспитанников scuola magistrale роздали всем по экземпляру стихов, написанных их достойным директором, г. Туаром, который, к сожалению, через несколько дней после этого умер. Но об этом, так как это случилось тоже на этой, неделе, мы упомянем ниже
Церемония, если не была так торжественна, как в прошлом году, имела, однакожь, как я уже сказал, в этот раз более задушевный характер, чем тогда. Один мой знакомый, украшенный медалью за кампанию 1848 года, и также член распорядительной коммиссии этого праздника*, говорил мне после церемонии, что он больше доволен церемонией 1861 года, нежели был доволен такою же церемонией, бывшею в 1860 году. Действительно, в 1860 году Тоскана находилась в ненормальном положении, и всё в то время носило характер временного; теперь Тоскана пожертвовала своею автономией на пользу всей Италии. Тосканцев нет более, есть одни Италиянцы, как отвечали тосканские депутаты на запрос докладчика коммиссии парламента по делу о выставке произведений всякого рода, долженствующей быть во Флоренции, в сентябре этого года. «Мы — провинция, Флоренция — провинцияльный город», c гордостью говорят Флорентинцы, как нам не раз приходилось слышать. Вследствие этого, и церемония в Санта-Кроче, в нынешнем году носила характер обыденного проявления жизни свободного народа; но от этого она нисколько не потеряла ни в силе, ни в задушевности
[* Члены коммиссии, и все имеющие медаль 1848 года, как хозяева, находились, во время богослужения, вокруг катафалка]