Михаил Дмитриевич Бутурлин в Тоскане в 1826 году

Не могу с точностию определить, в какое время мать и старшие мои сестры окончательно перешли в латинство; должно быть, до 1825 года, за исключением однакоже моей сестры Елисаветы, которая хаживала ещё в то время с Е.И. Леруà, к обедне по воскресным дням в нашу посольскую церковь. Даже, помнится мне, сестра Елисавета говела со мною во вновь устроенной нашим отцом домовой церкви в нашем палаццо, при чем я даже сказал ей с грустью, что мы в последний раз вероятно говеем вместе. Она окончательно совратилась уже после моего вторичного отъезда из Флоренции до своего замужества (в 1829 году) или после, не знаю; но отец наш настоял, чтобы она была обвенчана в нашей церкви. Как ни был я ветрен, но не мог не заметить грустного действия, производимого на моего отца Латинским направлением семейных наших женщин, хотя он никогда со мною об этом не разговаривал. Повторяю: мог ли он препятствовать этому? Помню раз, что, узнав о горячем моем споре с сестрою Елисаветою, он выговорил мне, зачем я огорчаю её; но когда я объяснил, что мы спорили по делу о разности восточного и западного вероисповеданий, он более не высказал мне ни одного упрёка

В нашу вновь устроенную и довольно просторную домовую церковь приезжал для служения в ней всё тот же Ливорнской Греческой церкви иеромонах Иоахим Валламонте, теперь уже служивший без запинки литургию на Славянском языке. Я по прежнему певал на клиросе и читал иногда Апостол, подражая, сколько мог, Русскому басовому причётнику: начиная густою октавою и постепенно возвышая голос, оканчивал протодиаконским рёвом. Я уже сказывал, что мой голос похвалил знаток в музыке граф Огинский и ещё один Итальянский маестро, услыхав меня в Вене у бедного секретаря нашего посольства Бржестовского (который застрелился). Этот маестро так был поражён моим голосом, что записал мою фамилию и предвещал мне известность. Всё это, конечно, суета сует, также как и рукоплескания и вызовы «bis», полученные мною много позднее (в 1846 году), на концерте Александра Егоровича Варламова, и пожатые кое-какие лавры на других концертах; но ведь все мы смертные, и я в особенности, грешим самолюбием и тщеславием. Помню, что когда на другой день концерта А.Е. Варламова (на котором меня заставили повторить его бойкий романс на слова Кольцова «Оседлаю коня») явилась в фельетоне статья об этом концерте, в котором угодно было Н.И. Гречу похвалить моё пение и мой голос, я перенёсся от счастья в седьмые небеса. Чтó делать? Не даром старинный Английский поэт Поп сказал:

«These little things are great for little man»*
[* Бездельные эти вещи важны для человека ничтожного]

Была тогда во Флоренции и третья временная Русская церковь у H.Н. Демидова. Она не помещалась в самом палацце Серистори, а в отдельном маленьком каменном строении, в роде павильона или католической каплицы, на мосту «делле Грацие», до которого доходил сад дома Серистори, стоявший на набережной реки Арно. В ней служил проживавший во Флоренции без места Греческий священник, но на своём-ли языке или по-славянски, не помню; а на клиросе певала Русская прислуга и конторщики Николая Никитича. Проживавший у него в доме хромой Иван Нарышкин рассказывал мне, будто бы эти певцы, по большей части Сибиряки, произносили «ио-аминь», и «ио-аллилуия»