Михаил Дмитриевич Бутурлин в Тоскане в 1826 году

Наступила шумная пора Итальянского карнавала, когда маски ходят по улицам и на публичных гуляньях интригуют незнакомых, как бы на театральных маскарадах. Я придумал нарядиться в полный костюм конного почталиона (ямщика), взятый на прокат, в лосинных штанах, в ботфортах, в красной форменной куртке с рожком на шнурке через плечо и, хлопая длинным бичём, как делают заграничные почтари, верхом и в маске, выехал на «корсо» (каретное гуляние по городу) и начал бросать своим знакомым из сумки, висевшей с боку, заготовленные заранее записки (без подписи) с личными на каждого намёками. Не знаю, почему мои остроты были особенно язвительно направлены на миловидную г-жу Северину Собаньскую (урождённую графиню Потоцкую), по поводу ходившей молвы о её будто-бы связи с одним из секретарей Австрийского посольства: легкомысленность тем менее извиняемая, что я оскорблял беззащитную женщину, по себе добрейшую и в обществе безвредную. Она добилась узнать имя анонимного автора записки (происками, быть может, всесильного в Тоскане Австрийского представителя, графа Бомбеля) и, разливаясь слезами, приехала на другой или третий день к моей матери с жалобою прямо на меня. Я не мог конечно отречься от записки, и обе дамы дали мне сильнейшую головомойку*
[* По смерти мужа, г. Исидора Собаньского, она вышла замуж за Австрийского или Венгерского графа Коллоредо, а в 1865 проживала в Риме. Она давно простила моё нахальство и, вспоминая моих родителей и что она ласкала меня, когда я был ещё мальчиком, осведомлялась обо мне у моей племянницы, графини Анны Петровны Бутурлиной, давно поступившей в Риме в монашеско-воспитательный орден «Святейшего Иисусова сердца» («le sacrè coeur»)]

Во время карнавала, обыкновенно слабого оперного сезона во Флоренции, в театре Перголе давали если не первую, то из самых первых опер молодого тогда Донидзетти, заставившего, шесть или семь лет спустя, забыть музыкального гиганта Россини. Но в 1826 году своего собственного стиля Донидзетти ещё не имел, а шёл ощупью, и опера его, о которой идёт здесь речь, «L’ajo nell’imbarazzo» (Дядька в тисках) была крайне плоховата

Не сказал я, где следовало, что, по возвращении моем из Одесской поездки во Флоренцию, осенью 1825 года, я нашёл живущего у нас в доме двоюродного моего брата Александра Адрияновича Дивова, оставившего окончательно, годом перед тем, своих Американских Иезуитов и поселившегося сначала в Риме. После долголетнего своего затворничества он поступал в незнакомый ему свет, сорока лет от роду, но моральным, в полном смысле, юношею: рыскал как выпущенный школьник по театрам; но особенно проявились в нем вкус к щегольству в одежде и любезность в обращении с прекрасным полом, когда этому не препятствовала его застенчивость. В это время он не возвратился ещё в лоно православной церкви, и весною следующею отправился в Париж, где пробыл несколько лет сряду. Много позднее он сообщил мне, что в бытность свою у Иезуитов, когда он узнал о кончине своих родителей, то эти патеры запретили ему молиться об упокоении их душ: значит, что у Латинян считается грехом молитва об усопших христианах не их церкви. Он также передал мне, что, когда, ещё до 1812 года, влекомый к Римской церкви, он просил наставника своего, аббата Дрежеля или Барбьè (оба были гувернёрами в доме Дивовых) присоединить его к Латинской церкви, этот аббат отказался исполнить его желание, по причине данного-де им и прочим духовенством того вероисповедания клятвенного письменного обещания нашему правительству не совращать Русских в Римское католичество. По моему, это не более как увёртка и обхождение буквы закона. Латинское духовенство, допущенное в России под сказанным условием, почти не стеснялось склонять Русское юношество и светских дам к переходу в латинство, хотя они избегали (и то не все) сами присоединять к своей церкви. В сущности в этом было мало разницы