Михаил Дмитриевич Бутурлин в Тоскане в 1826 году

До времени моего отъезда в Россию (на этот раз уже окончательного) оставался один месяц, и ничего особенно замечательного не случилось в этот промежуток кроме того, что отец мой, как бы предчувствуя, что никогда более не увидит меня, сделался неимоверно ласков со мною, часто оставлял меня обедать вдвоём с ним и очень потешался, видя мою склонность к садоводству и что я старался помогать, в чем мог, главному его садовнику Банкасу, выписанному из Шамбери*. Содействие моё состояло в том, что Банкас и я отправлялись иногда вдвоём по окрестным виллам и там покупали для нашего сада какие нибудь цветочные растения, не имевшиеся у нас, и даже однажды ездили с этой целью из Ливорно в Пизу, в тамошний ботанический сад. За несколько ещё лет до покупки моим отцом Флорентинского его палаццо, он выписал из Генуи довольно значительную коллекцию старых померанцевых и лимонных деревьев в кадках (штук 40), которые он сам подстригал и доводил до правильных крон, напоминавших ему любимые его Белкинские экземпляры тех же пород, о чем не раз и говаривал. До приобретения нашего дома коллекция эта зимовала в залах виллы Пальмиери, остававшейся за нами и летом, и по зимам. Потешало также моего отца и то, что я молодым и полутеноровым голосом вторил ему, когда он запевал старые свои Итальянские оперные дуэты, которые и мне были знакомы по музыкальным преданиям. Хотя у него был уже тогда голос дребезжащий, но интонация была удивительно как верна. Новую Россиниеву школу с её вечными руладами он не одобрял, и это понятно: насчёт вкуса и мод мы все, по мере того чтò стареем, предпочитаем то, чтò было в общем употреблении во время нашей молодости, но так как ни вкус, ни мода, не входят в область положительной науки (потому что они вещи условные), то предпочтение подобное тому, какое оказывал мой отец композиторам его эпохи (Чимарозе, Паэзиелло и Цингарелли) не заслуживает вполне нарекания ретрограда. Ведь и Россиниева школа совершенно изменилась в свою очередь и в настоящее время сделалась довольно затруднительною для нынешних певцов**. Привожу ещё один последний пример многосторонних способностей моего отца, даже в безделицах. Однажды я ему расхвалил фокусника-Немца, дававшего представления в маленьком театре на пиацца «Веккия». Это до того заинтересовало моего отца (который с самого приезда во Флоренцию до его кончины ни разу не был ни в одном театре), что он пожелал видеть у себя этого мага, и я, познакомившись с ним, привёл его к нам. Отец принял его более чем приветливо, и как своего пани-брата по ремеслу: он проэкзаменовал Немца и пустился с ним в такие подробности, что наш маг так и остолбенел от глубоких сведений сиятельного его собрата в экспериментальной физике и белой магии
[* После смерти моего отца мать моя рассталась с Банкасом, как слишком дорогим для её двух садов, и он открыл своё торговое заведение за городскими воротами «Porta al Prato»]
[** Венецианец граф Чикониара, большой знаток во всяком искусстве, говаривал с некоторым основанием о Россини, что до этого композитора старались, чтобы инструменты подражали голосу, а он, наоборот, заставляет голоса подражать инструментам]