Михаил Дмитриевич Бутурлин в Тоскане в 1826 году

Старшая моя сестра Мария Дмитриевна Дини и её муж провели также лето на вилле близ Ливорно для морских купаний. Раз, зять мой предложил мне и библиотекарю моего отца г. Аллè морскую экскурцию на остров Горгону, верстах в 25 от Ливорно. Мы наняли обыкновенную лодку с холстинным верхом и с одним гребцом для катания по гавани «около мола», запаслись немного провизией и с распущенным парусом отплыли по попутному, но не сильному ветру. Утро было великолепное, море только слегка колыхалось, и часа через три мы вышли на берег этого почти необитаемого острова, представляющего собою одну сплошную гористую каменную груду, имеющую всего от 6 до 8 вёрст в окружности. Ничего похожего на селение там нет, а отдельно разбросано несколько рыбачьих хижин и небольшой военный пост для надзора, вероятно, за контрабандистами. Об острове Горгоне и о соседнем ему Капраии (немного подальше и длиннее первого), упоминает уже певец «Божественной комедии», у которого кончается одна из глав «Ада» заклинанием обоих этих островов восстать и заодно с рекою Арно, отброшенною вспять против течения, ринуться и затопить Пизу с её нечестивцами за зверское умерщвление голодом графа Уголино с сыновьями. Отдохнув там несколько часов, мы под вечер собрались в обратный путь, в надежде достичь Ливорно много до полуночи; но случилось иначе. Ветер совершенно стих, и всем нам троим пассажирам пришлось грести поочерёдно, потому что единственный наш «баркарол» утомился. Гребли мы всю ночь, выбились из сил, и рассвет застал нас не более как на полупути, а тишь всё продолжалась, и не было возможности прибегнуть к пособию паруса. Жутко стало нам; опять налегли на весла, и опять выбились из сил. Солнце уже перешло за полдень, мы проголодались, а остатков провизии от прошедшего дня не оказалось. Если бы мимо нас прошло тогда какое нибудь судно, то я непременно бы, как новый Робинсон, начал делать всевозможные знаки, чтобы нас приняли на борт; но как нарочно ничего спасительного в этом роде не было видно на горизонте. Наконец только к закату солнца мы достигли гавани, утомлённые до нèльзя. Ещё счастие, что наша экспедиция так дёшево обошлась, а будь буря…

<…>

По окончании сезона морских купаний мы возвратились во Флоренцию, куда приехал на короткое время пенсионер Петербургской Академии Художеств, г. Бруни (ныне профессор и директор отделения картин и статуй Эрмитажа), которого мои родители пригласили переехать жить к нам. С его приездом раздалась в нашем саду давно замолкшая Русская песня. Запевалою был он, а подтягивали ему я и ещё не помню кто, и напевы эти очень заинтересовали слушавшего нас остряка адвоката Коллини. По моей просьбе, Бруни набросал заглазно очерк прелестной молодой девушки, несколько лет перед тем из жалости взятой моею матерью в услужение, в подмогу к старшей её камерфрау, синьоре Джианетте (так честили крепостную нашу Анну Степановну). Девушку эту звали Констанца