Михаил Дмитриевич Бутурлин в Тоскане в 1826 году

Были также в то время танцовальные вечера раз в неделю у Сардинского посланника, старика графа Кастель-Альфери, прозванного в обществе бессмертным, на том-де основании, что конец его носа загибался почти вплоть ко рту, так что последний его вздох должен был опять, по законам физики, возвратиться через ноздри в дыхательный орган, и потому процесс жизни мог быть нескончаемым. При нем жили некоторое время две сестры, замужние его племянницы, графини Казанова и Филиппи. Первая из них была видная и красивая молодая женщина; а последняя, исписанная оспою, вышла замуж, вторым браком, в 30-х годах за графа Сергея Фёдоровича Ростопчина

Когда пришла во Флоренцию весть о кончине императора Александра Павловича и одновременно о Декабрьских событиях, все наши и особенно наша мать были поражены постигшим семейство Чернышевых несчастьем. Девятилетняя почти разлука с графинею Елисаветою Петровной не изменила чувств к ней её кузины, графини Анны Артемьевны. Но, чтò ныне, по прошествии более сорока лет, кажется мне странным, это то, что сочувствие моё, и чуть ли не старших моих сестёр, к лицам, участвовавшим в этом заговоре высказывалось каким-то негодованием против мер правительства, тогда как не существует законодательства, где бы виновные в заговоре против жизни державных особ и намеревающиеся низвергнуть законное правительство, не подвергались уголовному суду и, в первом случае, смертной казни. Сознаюсь, что вследствие-ли Английского либерального моего воспитания, или по увлечению молодости ко всякой отваге, я стал смотреть на пятерых казнённых заговорщиков (Рылеева, Пестеля, Каховского, Сергея Муравьёва-Апостола и Бестужева-Рюмина), как на первых добровольных мучеников Русской гражданской свободы, и в этом духе я начертил было Английскую оду, которою, впрочем, не сохранил. Удивительно, насколько искажены были наши понятия почти во всём, относившемся до России. Это было неминуемым последствием нашей эмиграции, космополитического строя семейной жизни и религиозного отступничества женских членов семьи. Да и странное противоречие было в наших дамах: осуждая казнь заговорщиков, они забывали о преступных замыслах против жизни обожаемого ими же императора Александра. Но если нельзя ни оправдать, ни извинять декабристов, то не надо также слишком строго их судить, а паче всего не забывать, что либеральная тенденция и даже подражание административному заграничному управлению истекали из ранних политических приступов самого императора. Разочаровавшись или предавшись от страху Меттернихову влиянию, он обратился вспять; но интеллигентная молодёжь продолжала втайне развивать программу прогресса и восстановления (в этом никак нельзя ей отказать) Русской попранной народности

<…>

Мать моя заливалась слезами по поводу смерти Императора, а я тут же убеждал её разрешить выпить нам Шампанское за здравие нового царя Константина Павловича. Дальнейших известий о том, что происходило в Петербурге до присяги Николаю Павловичу, мы долго не имели: не было тогда ни железных дорог, ни телеграфов нигде, а в России не было даже и шоссейных сообщений*, а Петербургские курьеры приезжали во Флоренцию не ранее как на 18-й день. В нашей посольской церкви** совершена была вышеупомянутым иеромонахом Иринархом (ныне архиепископом) торжественная панихида, на которой собрались все находившиеся во Флоренции Русские, в том числе Поляк, граф Михаил Огинский, в красном сенаторском своём мундире, уже давно поселившийся во Флоренции***. Наш министр Сверчков проживал тогда по болезни в Вене, и миссиею правил старший секретарь, князь Рафаил Иванович Долгоруков. По окончании панихиды, неожиданно вышел из алтаря Итальянский аббат, Варшавский когда-то каноник и когда-то профессор филологии в Виленском университете, г. Севастиан Чиампи, в чёрной сутане (рясе) и с Российским орденом Св. Анны (или Польским Св. Станислава) на груди, и потому считавший себя полу-русским. Он начал раздавать всем нам печатные Латинские и Итальянские элегии своего сочинения на смерть Императора****. Хоровое церковное пение было исполнено, кроме причётников посольской церкви, нашим камердинером Дмитрием, двумя или тремя Русскими конторщиками H.H. Демидова и мною. Низко-октавные мои ноты как раз подходили к церковному пению, и по окончании службы старик граф Огинский, известный фортепианный композитор, подошёл ко мне и комплиментировал, чтó весьма, признаюсь, польстило мне. Хоть мать моя уже в то время перешла в латинство, но присутствовала однакоже на этой службе: вещь довольно необыкновенная, так как подобное хождение запрещается Итальянскими духовными отцами прозелитам из Русских, но запрет этот не распространяется, как я слышал, на родившихся в Римском вероисповедании. Оно, впрочем, отчасти и логично: для прозелитов опасны воспоминания, которых нет для рождённых Латинян. Как бы то ни было, но вследствие этого запрета могила нашего отца, в Ливорнской Греческой церкви, давно не навещается никем из моих семейных, оставшихся в Италии
[* Московско-Петербургское шоссе, единственное во всём государстве, открыто было, и то не по всему протяжению, между 1821 и 1830 годом]
[** Посольская церковь помещалась в палаццо Гуичиардини, в узкой улице того же названия, ведущей от моста «Понте-веккио» ко дворцу Питти]
[*** Домашним при нем секретарём был г. Леонард Ходзько, впоследствии известное лицо между Польско-парижскими эмигрантами, но ничем в описываемое время не отличавшийся, кроме как изящною калиграфией]
[**** Учёный каноник и порицатель злоупотреблений, вкравшихся в Римскую церковь, г. Чиампи был членом-корреспондентом Московского Общества Истории и Древностей и сочувствовал Восточной православной церкви и Русской народности. Он много трудился по части прежних Польских сношений с Римом; кроме того составил биографический лексикон о всех Итальянцах, бывавших в России и Польше, с XVI до XVIII века, и напечатал брошюрку о неизданных дотоле Итальянских документах о Дмитрии Самозванце. Брошюрку эту я перевёл по-русски, и она была помещена в 1860 г. в «Архиве» издаваемым Н.В. Калачовым]