Михаил Дмитриевич Бутурлин в Тоскане в 1826 году

С этою присягою Константину Павловичу я возвратился через год в Россию и поступил на службу; ибо, сколько помнится мне, присяги Императору Николаю Павловичу в Флорентинской посольской церкви не было: обстоятельство весьма странное. В церковь нашу хаживал сухощавый человек с проседью, в изношенном сером сюртуке, доказывавшем его убогость; это был Грек по фамилии Афендульев, известный «гетерист», и мало того, временный король на острове Крите*
[* Г. Афендульев (Комнен) состоял когда-то при нашем после Д.П. Татищеве в Мадриде, а во Флоренции занимался продажею картин]

Так как личность отца Иринарха не встретится более в этих записках до событий 40-х годов, когда он пострадал по делу о Латышах, стремившихся перейти из лютеранства в православие, то добавлю здесь некоторые дальнейшие о нем сведения. Он напутствовал моего отца, умершего во Флоренции, в Декабре 1829 года, но не хоронил его, потому что был внезапно отозван в Рим, чтобы окрестить ребёнка князя Григория Гагарина. Во Флоренции о. Иринарх оставался при нашей посольской церкви до 1830 года, когда был отозван в Петербург, а в 1833 году был снова назначен, уже в сане архимандрита, в нашу миссию в Афины. Позднее он находился в Риге викарным епископом Псковского архиерея

Расскажу одну мою доблесть по делу пешехождения, удивившую всех. Я гостил у старшей сестры Марии Дмитриевны Дини в одной её вилле под г. Ареццо, в 60 или 70 верстах от Флоренции. Это было в конце Января, в преддверии, так сказать, ранней весны, когда стоят уже ясные и тёплые дни, а фиалки и крокусы густо стелятся, где только соха пощадила мураву*. Вдруг, вспомнив, что я не докончил дóма обещанного одной даме рисунка, я стал приставать к моему зятю Дини, чтобы он сейчас отпустил меня обратно во Флоренцию и дал бы мне немного денег на дорогу, так как не было у меня ни гроша в кармане. Зять, желая удержать меня подольше у себя, отказал в том и в другом и смеялся над моею угрозой, когда я заявил ему, что в противном случае я возвращусь пешком. Однакоже эту угрозу я привёл в исполнение. Шёл я по большой дороге до того часа, когда сумерки уже переходили в ночь, ужасно проголодался, но зайти в остерию (харчевню) невозможно было по финансовому недостатку. Прошёл я таким образом до 20, как думаю, вёрст, когда, подходя к одному городку, вроде наших посадов, «borgo San-Giovanne», поравнялся со всадником, ехавшим шажком по тому же направлению. С ним вступил я из шалости в разговор на ломанном (нарочно) Итальянском наречии с Немецким акцентом (в этом я был мастер), выдавая себя за бедного Австрийского офицера, возвращавшегося на родину из Неаполя, занятого с 1821 года Австрийскими войсками. Рассказу моему придала некоторую правдоподобность белая моя с красным околышем кирасирская фуражка, взятая из ребяческого малодушия в Таганче у Евгения Осиповича Понятовского, недавно перед тем вышедшего из кавалергардского полка. Шутка удалась настолько, что незнакомец, оказавшийся местным, важным довольно, муниципальным лицом (нечто в роде нашего градского головы) зазвал меня в свой дом и накормил сытным ужином. Он всё расспрашивал меня о предметах по Австрийскому внутреннему устройству, и можно представить себе, какую я порол дичь и опасался в тоже время, как бы он, по занимаемому им месту, не возымел любопытства спросить мой вид: пожалуй, что тогда поступлено было бы со мною, как с самозванцем и бродягою. Но, к счастию, дело сошло с рук благополучно и, простившись с ним, я снова пустился в путь. Пройдя во тьме ночи ещё 10 или 15 вёрст, я почувствовал, что мои силы начали слабеть, сон преодолевал меня, а невозможно было прилечь на шоссейной довольно узкой дороге, окаймлённой глубокими с каждой стороны рвами, за которыми начинались «подере» (пахатные поля с виноградниками), отделённые от шоссе колючими живыми изгородями. Наконец я решился взойти на один почтовый двор (расстояние между станциями было от 10 до 13 вёрст) и взял одноконный кабриолет с тем, чтобы расплатиться на месте, чтó, к счастию моему, допускалось. Явился я домой в 5 часов утра, когда все ещё спали
[* Вокруг всей Флоренции лугов нет (за исключением в Кашинах): землевладельцы находят более выгодным обращать всё в пашню и под виноградники]