Михаил Дмитриевич Бутурлин в Тоскане в 1826 году

В Октябре этого {1826} года я вторично расстался с моими родителями, и сопровождавший меня г. Слоан был на этот раз не наставником, а уже совершенно моим компанионом. Костромич Дмитрий сделался вторым камердинером при моем отце (кроме него при нем был из Русской прислуги хохол Фёдор Красный). Новое это звание было немалым повышением для Дмитрия, бывшего в России истопником на детской половине и случайно попавшего за границу по настоятельным просьбам четырёхлетней моей сестры Елены, не хотевшей расстаться с ним. Вместо него мы взяли с собою бывшего прежде курьером, Римлянина Николая Бионди, потешавшего меня своими рассказами, как он, ещё мальчиком, находился при конюшне Суворова, во время славной Итальянской кампании

Почтённый и всегда любезный старик, граф (и сенатор) Огинский, нередко бывавший у нас, узнав, что я поступаю в военную службу, сказал мне: «Обыкновенно случается, что «arma cedant togae»*, а у вас, любезный граф, выходит на оборот (Он считал статскою службою моё временное нахождение при графе М.С. Воронцове)
[* Воинские доспехи уступают место гражданскому одеянию]

Не предчувствовал я тогда, что мне не суждено было более увидеться с моим отцом. Он умер во время моего возвращения с полком в Россию, по окончании Турецкой кампании 1829 года, не получая долго никаких известий обо мне. В числе многих моих пороков была беспечность в переписке с родными, чем я много их огорчал. Представляю себе, какое беспокойство я этим причинил отцу в последние дни жизни его. Мать моя рассказывала мне впоследствии, что в ночь перед Кулевчинской битвою (12 Мая 1829 года), в которой я выслужил свои офицерские эполеты, ей всё снились змеи, животные ненавистные ей, и что она терзалась предчувствием опасности, которой я подвергался. И не даром говаривала она, что дети не знают, насколько они любимы родителями: истина неоспоримая. В этом отношении дети бывают неблагодарны (хотя бы и бессознательно) и только узнаю́т цену и силу родительской любви, когда у них самих будут дети. Я сказал, что дети неблагодарны; скажу более, и равнодушны, как я был, когда вечером того дня, в котором я утром прощался с родителями, проезжая через г. Лукку, я пристал к г. Слоану с просьбою остановиться там на несколько часов, чтобы побывать в опере, где пел тогда знаменитый тенор Давид, и только по его настоянию и дельным упрёкам в равнодушии к моим родителям я отказался, да и то, кажется, нехотя, от моего намерения

<…>

{Записки графа Михаила Дмитриевича Бутурлина // Русский архив, 1897, № 5}