Шерстобой, несмотря на поздний час, не ложился, ожидая нарочного с известием о двух торговых кораблях, возвращавшихся из Константинополя. Ходили слухи, что буря недалеко от Ливорнского побережья разбила множество фелукк и больших флорентинских галер, так что дядя Маттео опасался, чтобы среди них не потерпели крушения и его корабли. За ночь он успел проголодаться и заказал своей служанке Ненчии, рыжей красивой девушке с веснушками и зубами белыми, как молоко — жареного на вертеле каплуна. Дядя Маттео жил старым холостяком, но всегда имел в доме молодых служанок. В эту ночь он сидел в кухне, у очага, — так как в остальных комнатах было холодно. Ненчия, зарумянившись, засучив рукава, вращала над ярким огнём вертел, и весёлое пламя отражалось в блестящей глине чисто вымытых горшков и блюд, расставленных на полках
— Ненчия, слышишь? — произнёс дядя, насторожившись.
— Ветер. Не пойду. Вы меня и так уже три раза гоняли.
— Какой там ветер? Стучат. Это нарочный. Ступай, отопри скорее
Толстая Ненчия стала лениво спускаться по крутой деревянной лестнице, а дядя Маттео сверху, подняв над головою фонарь, освещал ей путь.
— Кто там? — спросила служанка.
— Это я… я… Джиневра Альмьери, — отвечал слабый голос из за двери.
— Gesù! Gesù! {Иисус! Иисус!} С нами крестная сила! — пролепетала Ненчия, — ноги у неё подкосились, и чтобы не упасть, она должна была схватиться за лестничные перила. Мессэр Маттео побледнел, и чуть не выронил фонарь из рук.
— Ненчия, Ненчия, отопри скорее, — умоляла Джиневра, — пусти погреться, мне холодно… Скажи дяде, что это я…
Служанка, несмотря на тучное телосложение, так взлетела по лестнице, что ступеньки затрещали под её ногами
— Вот вам и нарочный! Дождались, — нечего сказать. Говорила я вам, мессэр Маттео, ложитесь да спите, как все добрые христиане… Ай, ай, ай! Опять стучит, слышите, — стонет бедная душенька, да как жалобно. Господи, спаси и помилуй нас грешных! Святой Лаврентий, моли Бога за нас!
— Послушай, Ненчия, — произнёс дядя нерешительно, — пойду-ка я, посмотрю что там такое, как знать, может быть…
— Этого ещё не доставало, — прикрикнула на него Ненчия, всплеснув руками, — скажите, какой храбрец отыскался! Так я вас и пустила. Сами на тот свет захотели, что-ли? Нечего шляться, сидите, пока с нами чего похуже не приключилось
Достав с полки стклянку святой воды, Ненчия окропила ею наружную дверь дома, лестницу, кухню и самого мессэра Маттео. Он уже более не спорил и покорился умной служанке, полагая, что она лучше знает, как должно обращаться с привидениями. И Ненчия громким голосом произнесла заклинание:
— Благословенная душа, ступай с Богом, — мёртвая к мёртвым. Господь тебя да упокоит в селении праведных
Джиневра, услышав, как её назвали мёртвою, поняла, что ей больше нечего ждать, встала с порога, на который опустилась в изнеможении, и поплелась далее искать себе приюта
Едва двигая замёрзшими ногами, дошла она до соседнего переулка, где находился дом её мужа, мессэра Франческо дельи Аголанти
Секретарь флорентинской Синьории писал в это время длинное философическое послание на латинском языке своему другу в Милане, Муцию дельи Уберти, такому-же, как он, поклоннику древних муз. Это был целый богословский трактат, под заглавием: «Рассуждение о бессмертии души по поводу смерти возлюбленной супруги моей Джиневры Альмьери». Мессэр Франческо сравнивал учение Аристотеля с учением Платона, опровергая мнение Фомы Аквината, утверждавшего, что философию Стагирита {Аристотеля} можно согласовать с догматами католической церкви о рае, аде и чистилище. Тогда как мессэр Франческо доказывал многими ясными и остроумными силлогизмами, что отнюдь не учение Аристотеля, который был тайным скептиком и атеем, а учение великого почитателя богов Платона, согласуется с христианскою верою