Смятение произошло только в конце похорон, когда гроб вынесли из собора и поставили в склепе для последнего целования. Бледный человек в траурном шёлковом плаще подошёл к покойнице и откинув кисейную дымку с её лица, стал глядеть на него пристальным взором. Его попросили отойти, заметив, что ему, «как чужому», не пристойно подходить к усопшей ранее, чем с нею простятся родные. Когда бледный человек услышал, что его называют «чужим», а дядю Маттео и мессэра Франческо «родными», он горько усмехнулся, поцеловал мёртвую в уста, опустил дымку на её лицо и отошёл, не молвив ни слова. В толпе стали перешёптываться, указывая на него, называя мессэра Антонио дэ Рондинелли, возлюбленного Джиневры, из за которого она умерла
Наступили сумерки, и так как обряд похорон был кончен, толпа рассеялась. Мона Урсула желала провести ночь у гроба, но этому воспротивился дядя Маттео, ибо она была так истощена горем, что опасались за её жизнь
В склепе остался только фра Марьяно, доминиканец, который должен был читать молитвы над покойницей
Прошло несколько часов; в тишине ночи раздавался мерный голос монаха и порою медленный, медный бой часов на колокольне, «кампанилле» Джиотто. После полуночи фра Марьяно почувствовал жажду, вынул из кармана фляжку треббианского и, закинув голову, отхлебнул несколько глотков с наслаждением, как вдруг почудился ему тихий вздох. Он внимательно прислушался, вздох повторился, и на этот раз ему показалось, что лёгкая кисея на лице покойной шевельнулась. Холод ужаса пробежал по его спине, но так как он был не новичок в этом деле и хорошо знал, что даже привычным людям ночью наедине с мёртвым телом всякое мерещится, решил ни на что не обращать внимания, перекрестился и зычным голосом продолжал читать молитвы. Прошло ещё несколько времени. Вдруг голос монаха оборвался, лицо вытянулось, он окаменел, вперив открытые глаза в лицо покойницы: теперь уже не вздох, а слабый стон вылетел из её уст, — фра Марьяно в этом более не сомневался, ибо видел, как медленно подымалась и опускалась грудь усопшей, колебля кисейный покров, -она дышала. Крестясь, дрожа всеми членами, бросился он к двери и выскочил из склепа. Опомнившись на свежем воздухе и опять подумав, что ему померещилось, он прошептал несколько раз Ave Maria, вернулся к двери и заглянул в склеп; в то-же мгновение крик ужаса вырвался из его груди: мёртвая сидела в гробу с открытыми глазами. Фра Марьяно пустился бежать без оглядки через кладбище, через площадь Баптистерия Сан-Джиованни, по улице Рикасоли, — только деревянные сандалии, «цокколи» монаха, застучали, отбивая дробь по обледенелой кирпичной мостовой
Джиневра Альмьери, проснувшись от сна или обморока, подобного смерти, с недоумением оглядывала могилу. При мысли, что её заживо похоронили, ужас овладел ею, она сделала отчаянное усилие, вылезла из гроба и, кутаясь в саван, вышла в дверь, отворённую монахом, — на кладбище, потом на площадь перед собором. Сквозь быстрые, разорванные ветром облака падал свет луны, и в нём белела мраморная колокольня Джиотто. Мысли Джиневры путались, голова кружилась, ей казалось, что колокольня вместе с нею уносится в лунные облака, и она не могла понять, живая она или мёртвая, во сне-ли всё это происходит, или наяву
Не сознавая, куда идёт, прошла она несколько пустынных улиц, увидела знакомый дом, остановилась, подошла к двери и постучала. Это был дом дяди Маттео