В это время постучали в дверь
— Мама, мама, это — я… пусти меня скорее!
— Джиневра!.. — воскликнула мона Урсула и хотела броситься к дочери, но монах остановил её:
— Куда ты? Безумная! Дочь твоя лежит в гробу, мёртвая и не встанет до страшного судного дня. Это злой дух искушает тебя голосом дочери, голосом плоти и крови твоей. Покайся-же, молись, молись, пока ещё не поздно, за себя и за грешную душу Джиневры, чтобы вам обеим не погибнуть.
— Мама, или ты не слышишь, не узнаёшь моего голоса? Это я — живая, а не мёртвая.
— Пустите, отец мой, пустите меня!
Тогда фра Джьякомо поднял руку и прошептал:
— Ступай и помни, — ныне обрекаешь ты на погибель не только себя, но и душу Джиневры. Бог проклянёт тебя и в сём веке, и в будущем
Лицо монаха полно было такою ненавистью, глаза его горели таким огнём, что мона Урсула остановилась, объятая ужасом, сложила руки с мольбой и в изнеможении упала к его ногам
Фра Джьякомо обернулся к двери, осенил её знаменьем креста и произнёс:
— Во имя Отца и Сына и Духа Святого! Заклинаю тебя кровью Распятого на кресте, — сгинь, сгинь, пропади, Окаянный. Место наше свято. Господи, не введи во искушение, но избави нас от Лукавого.
— Мама, мама, сжалься надо мною, — я умираю!..
Мать ещё раз встрепенулась, простёрла руки к дочери, но их разделял монах, неумолимый, как смерть
Тогда Джиневра упала на землю и чувствуя, что замерзает, поджала колени, обняла их руками, склонила голову и решила более не вставать, не двигаться, пока не умрёт. «Мёртвые не должны возвращаться к живым», — подумала она, — и в то-же мгновение вспомнила Антонио: «Неужели и он прогнал-бы меня?» Она и раньше думала о нём, но её удерживал стыд, ибо она не хотела идти к нему ночью одна, будучи женою другого. Теперь, когда для живых она была мёртвая, — не всё-ли равно?
Луна закатилась. Горы, покрытые снегом, бледнели на утреннем небе. Джиневра встала с порога своей матери. Не найдя приюта у родных, пошла она к чужому
Мессэр Антонио в мастерской недалеко от Понтэ Веккио работал всю ночь при свете огня над восковым изваянием Джиневры. Он не замечал, как пролетали часы, как в круглых стеклянных гранях окон выступил холодный свет голубого зимнего утра. Художнику помогал его любимый ученик Бартолино, семнадцатилетний отрок, белокурый и красивый, как девушка
Лицо Антонио выражало спокойствие. Ему казалось, что он воскрешает мёртвую и даёт ей новую бессмертную жизнь: опущенные веки готовы были вздрогнуть и подняться, грудь дышала и в тонких жилах на висках билась тёплая кровь
Он кончал работу и старался придать губам Джиневры невинную улыбку, — когда в дверь раздался тихий стук
— Бартолино, — молвил Антонио, не отрываясь от работы, — найди ключ, отопри.
Ученик подошёл к двери и спросил:
— Кто там?
— Я — Джиневра Альмьери, — отвечал чуть слышный голос, подобный шелесту ветра..
Бартолино отскочил в дальний угол комнаты, бледный и дрожащий.
— Мёртвая!.. — шептал он, крестясь.
Но Антонио узнал голос своей возлюбленной, вскочил, бросился к Бартолино и вырвал у него ключ из рук.
— Мессэр Антонио, опомнитесь, что вы делаете? — лепетал ученик, стуча зубами от ужаса
Антоний подбежал к двери, отпер её и увидел Джиневру, упавшую на порог, почти бездыханную: в сиянии утра белел могильный саван, и на распущенных кудрях был иней