Дядя Маттео, боясь всевозможных случайностей и не рассчитывая на долгую покорность племянницы, торопил свадьбу под тем предлогом, что моне Урсуле с дочерью следует поскорее уехать из города, а мессэр Франческо дельи Аголанти предлагает увезти Джиневру вместе с её матерью, взяв отпуск тотчас-же после свадьбы, в свою прелестную, загородную виллу на склонах Монте Альбано
Так желал мессэр Маттео, так и было решено. Свадьбу назначили через несколько дней, и скромно, без всякой пышности, как прилично было в столь печальные времена, совершили обряд. Под венцом Джиневра стояла бледная, как полотно, и лицо её выражало страшное мертвенное спокойствие. Но дядя надеялся, что эти девичьи прихоти как рукой снимет после свадьбы, и что мессэр Франческо съумеет заслужить любовь молодой жены. Надеждам его не суждено было оправдаться: когда новобрачная, выйдя из церкви, вступила в дом своего мужа, с нею сделалось дурно и она упала замертво. Сначала подумали, что Джиневра в глубоком обмороке, стали приводить её в чувство, но глаза не открывались, дыхание ослабевало, кожа на лице и на всём теле покрылась смертельною бледностью, члены похолодели и когда, несколько часов спустя, позвали докторов (в то время их звали неохотно, опасаясь, чтобы не распространился слух, что в доме зараза), они приложили зеркало к бездыханным губам Джиневры, и на нём не могли заметить влажного следа от дыхания, то все, поражённые невыразимою скорбью и состраданием, убедились в том, что это — не мнимая, а настоящая смерть. Соседи говорили, что Бог наказывает Альмьери за то, что они съиграли свадьбу в такое непозволительное время и что молодая жена мессэра Франческо, только что из церкви, после венчания, заболела чумою и умерла. Слухи эти могли распространяться тем легче, что родственники девушки, опасаясь посещения «чёрных дьяволов», до последней минуты скрывали от всех обморок и смерть Джиневры. Но к вечеру пришли надсмотрщики, которым соседи не преминули донести обо всём, что происходило в доме Альмьери, и стали требовать, чтобы родственники выдали тело Джиневры или немедленно его похоронили: когда-же, после долгих переговоров, им дали хорошую взятку, они согласились, чтобы тело усопшей оставалось в доме мессэра Франческо никак не долее, чем до вечера следующего дня
Впрочем, в смерти Джиневры никто из родных уже не сомневался, кроме её старой няни, на которую не обращали внимания, полагая, что она выжила из ума и заговаривается. Старуха с жалобными причитаниями молила не хоронить умершей, уверяя, что доктора ошибаются, что Джиневра не умерла, а спит, и утверждала, что прикладывая руку к сердцу своей голубки она «чует, как оно бьётся слабо, слабо, слабее чем крыло ночной бабочки»
Прошёл день, и так как молодая девушка не подавала признаков жизни, её одели в саван, положили в гроб и отнесли в соборную церковь Санта Репарата. Склеп сухой и просторный, выложенный гладкими тосканскими кирпичами, находился в углублении между двумя дверями церкви, на одном из так называемых кладбищенских двориков (avello), под тенью высоких кипарисов, среди усыпальниц благородных семейств Флоренции. За эту могилу, по мнению некоторых, слишком роскошную для дочери мясника, Маттео Альмьери заплатил большие деньги, взятые, впрочем, из приданого самой Джиневры. Отпевание совершили торжественно. Восковых свечей не жалели и нищим роздано было на поминовение души усопшей по мере ячменной крупы и масла оливкового каждому на пол-сольди. Несмотря на холод и страх чумы, много народу собралось на похороны, некоторые, даже незнакомые, слыша горестный рассказ о смерти новобрачной, не могли удержаться от слёз и повторяли нежный стих Петрарки:
Morte bella parea nel suo bel viso.
Смерть казалась прекрасной на её прекрасном лице
Мессэр Франческо произнёс над гробом речь, с цитатами не только латинскими, но и греческими из Платона и Гомера, что было тогда новостью и многим слушателям, даже не понимавшим по-гречески, нравилось