Трудно было поверить, чтобы у этого толстого и неуклюжего балагура Джиованни могла родиться дочь, одарённая такою нежною прелестью
Джиневра всегда одевалась в простые тёмные ткани, но сквозь вырез на груди её виднелась в мелких сборках рубашка тонкого «ренского» полотна и вокруг её прелестной шеи немного худощавой и длинной, как у всех флорентинских девушек, обвивалась жемчужная нить, на которой висела древняя камея из хризолита с изображением кентавра. Светлые бледно-золотистые волосы были покрыты кисеёй, опускавшейся до середины лба, такою прозрачною, что можно было сквозь неё различить красивую причёску, состоявшую из множества тонко и тщательно заплетённых косичек, сложенных кругообразно или узорами, подобными то листьям винограда, то листьям папоротника. Бледное и кроткое лицо Джиневры было похоже на лицо той Мадонны*, написанной Филиппино Липпи для флорентинской Бадии, Непорочной Девы, которая является в пустыне св. Бернарду и нежными, бледными, как воск церковных свечей, длинными пальцами перевёртывает листы его книги. В детских губах, в спокойном, печальном взоре, в высоко поднятых, едва очерченных бровях Джиневры было выражение той-же непроницаемой для зла, бесконечной невинности. И хотя от неё веяло утренним холодом и свежестью монастырской лилии, вся она казалась непорочною, недолговечною, слишком тонкою и хрупкою, как-бы несозданной для жизни. Когда по улицам Флоренции дочь мясника Альмьери шла в церковь, скромная, тихая, с опущенными глазами, с молитвенником в руках, — весёлые юноши, спешившие на пир или охоту, останавливали коней, лица делались серьёзными, шутки и смех умолкали и почтительными взорами долго провожали они прекрасную Джиневру
{* https://en.wikipedia.org/wiki/Apparition_of_the_Virgin_to_St_Bernard}
Дядя Маттео, слыша похвалы добродетелям своей племянницы, вознамерился выдать её замуж за человека не первой молодости, но всеми уважаемого, имевшего связи с тогдашними правителями города — Альбицци, одного из секретарей флорентинской республики, мессэра Франческо дельи Аголанти. Это был великий знаток латинского языка, излагавший канцелярские донесения и бумаги торжественным слогом Тита Ливия и Саллюстия, — нрава несколько сурового и нелюдимого, но зато безукоризненно честного, напоминавший древнего римлянина; у него и лицо было похоже на лицо сенатора времён республики и одеваться он умел в длинное, со многими складками платье флорентинских чиновников из тёмно-красного сукна, как в настоящую римскую тогу. Он так страстно любил древнюю литературу, что когда в Тоскане распространилась мода на греческий язык и в studio — тогдашнем университете — стал объяснять грамматику приезжий из Константинополя учёный византиец Эммануил Хризолорас, то мессэр Аголанти не постыдился, несмотря на свой почтенный возраст, уже будучи секретарём флорентинской республики, сесть рядом с мальчиками на школьную скамью и начать с азбуки изучение греческого языка, в котором через несколько лет достиг не малых знаний, так-что читал в подлиннике и Органон Аристотеля, и диалоги Платона. Словом, лучшей и более выгодной родни не мог себе представить хитрый шерстобой с честолюбивыми замыслами. Маттео обещал дать за своей племянницей хорошее приданое под условием, чтобы мессэр Аголанти соединил своё имя и герб с именем и гербом Альмьери
Наперекор, однако, всем этим многочисленным и явным достоинствам жениха своего, Джиневра долго противилась намерениям дяди, и свадьбу откладывали с года на год. Когда-же Маттео потребовал скорого и решительного ответа, она объявила что у неё есть другой жених, более любезный её сердцу, и к немалому изумлению, даже испугу благочестивой моны Урсулы, назвала ей имя мессэра Антонио дэ Рондинелли. Это был молодой и довольно бедный скульптор, державший «боттегу» или мастерскую с немногими учениками в одном из тесных переулков, недалеко от Ponte Vecchio. Антонио познакомился с Джиневрой в доме её собственной матери: несколько месяцев назад попросил он позволения вылепить из воска голову молодой девушки, желая воспользоваться красотою Джиневры, знаменитою среди флорентинских ваятелей и художников, для бюста св. великомученицы Варвары, который был ему заказан богатым монастырём в окрестностях города. Мона Урсула не могла отказать ваятелю в столь благочестивом деле, и во время работы художник полюбил свой прекрасный образец, как некогда Пигмалион Галатею. Затем встречались они на городских праздниках и зимних посиделках, куда хозяева всегда были рады пригласить Джиневру, ибо она могла служить украшением всякого праздника