Значение этой партии трудно определить. Она так неясно, неопределённо разграничена с обеими противоположными партиями кодинов и либералов, что невозможно с точностью указать на характеристические её черты. Теперь она сливается с большинством. Если настоящий порядок окончательно утвердится и продолжится, если единство Италии перестанет быть вопросом, и перейдёт в действительность, нет сомнения, что индифференты окончательно примкнут к либералам, и наконец, когда неверность настоящего положения исчезнет, и правильная жизнь конституционального государства направить умы на мелкие вопросы местных реформ, и отвлечёт их от вопросов существования той или другой формы правления: автономии, или единства, индифференты исчезнут совершенно, а если и останутся, что вряд ли возможно, то они будут не только безвредны, но напротив составят класс лучших граждан, класс, именуемый во Франции parti de l’ordre, класс всегда готовый поддержать и признать существующий порядок. Собственно говоря, и теперь можно назвать безвредною эту партию, еслибы равнодушие к общественному делу при настоящем положении Италии, когда её единство может быть достигнуто только дружным содействием всего народонаселения , не было истинным, действительным вредом. В государстве устроившемся, ещё мыслимо равнодушие, хотя, мне кажется, извинительным оно никогда быть не может; но теперь в Италии, когда дело идёт о том, чтоб или зажить новою, собственною жизнью, или снова подпасть под чужеземное иго, равнодушие к разрешению такого вопроса непростительно
В близком соседстве с этою партией, находится класс людей, которые желают единства Италии; но им бы хотелось, чтоб осуществление этого единства было достигнуто без жертв, без потерь. Они желают иметь большую италиянскую армию; но, если возможно, без конскрипции и без налогов, которых требует устройство такой армии. Стыдясь проявляться открыто, эта скупость высказывается окольным путём. «Нет сомнения, говорят они, что нам необходимо к этой весне по крайней мере 300 тысяч хорошего войска, и что на это необходимы огромные средства. Против этого никто не спорит, но правительство плохо распорядилось. Оно бы могло всё это иметь, не отягощая нас такими налогами. Возьмите, мы в Тоскане при герцоге платили втрое меньше, чем теперь. Зачем же теперь сразу так увеличивать наши налоги?» Разговор обыкновенно кончался такими словами: «Тоскана никогда не хотела сделаться владением, провинцией Пиемонта; она с ним соединилась на равных правах; почему же отняты у нас учреждения, которые были действительно полезны, и введён без изменения сардинский статут? Наша история, наше развитие ставит нас выше Пиемонта», и т.д. Нам часто у Панкальди случалось слышать такие речи, по разным поводам, особенно, когда, после дела волонтёров Никотеры и раскассирования пармезанских волонтёров, возбудилось сильное негодование против министерства Кавура, которого чуть не обвиняли в предательстве, в слепом повиновении Наполеону и в желании увеличить Пиемонт, а не основать единство Италии. Прежние республиканцы, настоящие ультра-либералы, первые начали выражать своё негодование и критиковать меры министерства; но к ним немедленно примкнул хор индифферентов и эгоистов, к величайшему удовольствию кодинов, которые, при виде раздора и явного противодействия национальному правительству, чуть не запели победный гимн, и верили, что близко время, когда Австрия, пользуясь внутренними беcпорядками, восстановит прежние власти. Не раз в то время, у Панкальди, слыхал я от некоторых кодинов: «Вы видите, что начинается; я вам говорил, что единство, единодушие невозможно в Италии. То ли ещё будет, подождите. Я вас уверяю, что года не пройдёт и дворец Питти возвратится к прежнему владельцу»