Сам Signor Vincenzo Pancaldi, мущина лет за сорок, высокий, толстый, в обширной соломенной шляпе, постоянно прохаживается по средней площадке, раскланиваясь с одним, заговаривая с другим, давая советы, лаская ребят, которые, не смущаясь присутствием италиянской знати, бегают и возятся между стульями; но при всём этом он с важностью держит в одной руке карандаш и лист белой бумаги. Два месяца слишком посещал я ежедневно Панкальди, и никогда не случилось мне увидеть что-нибудь написанное на этом листе бумаги, который постоянно был в руках любезного хозяина. Иной раз приходилось долго ждать бараку, и, бывало, подойдёшь к синьйору Винченцо с вопросом, когда же № 31 или 32 будут свободны (мы постоянно брали один из этих двух нумеров). Сейчас же с любезным видом он схватит свой лист в одну руку, карандаш в другую, и задумается. Карандаш приближается к бумаге. Вот, вот что-нибудь сейчас напишет. Нисколько; как будто светлая мысль вдруг пришла к нему в голову; он вскрикнет: Жижи! [сокращённое от Luigi] Так назывался старший из его помощников или, как их величали служители купальни, министров. Жижи являлся, и завязывался разговор. Министр объявлял, что такое-то семейство обладает 31 или 32 нумером в настоящую минуту; но, по собранным им сведениям, они уже вышли из воды, одеваются, и скоро барака будет свободна. Панкальди с сладкою улыбкой указывал на своего расторопного помощника с седыми усами; причём произносил обыкновенно речь о том, что дамский туалет требует много времени, и в заключение изъявлял надежду, что caro signore согласится подождать un momentino, только un momentino. Тем не менее лист бумаги и карандаш, не познакомившись между собою, возвращались в одну руку, и любезный хозяин отправлялся раскланиваться, договаривать далее
В 4 часа Панкальди пустеет, но не надолго. Всё общество расходится по домам обедать и приготовляться к вечерней прогулке, на Арденце. Кстати можно заметить, что Италиянцы совсем не разборчивы насчёт квартиры и обеда. Англичанин всего боле хлопочет устроить свой дом, как можно комфортабельнее, потому что для него его home есть первая, насущная необходимость, место, в котором протекаете вся его жизнь, в котором заключены все близкие сердцу его интересы. Италиянец составляет резкую, в этом отношении, противоположность. Для него дом есть место ночлега — не больше. Если он женат, он забегает домой пообедать; но воздержный в пище по привычке, а часто и по расчёту, он не видит в обеде сериозного дела, на которое собирается всё семейство, а скучную необходимость, которую приятно было бы как можно скорей исполнить, и быть скорей свободну. В то время, как я искал квартиры в Ливорно, мне привелось осмотреть кучу домов, и меня удивляло встречаемое мною постоянно неудобство, теснота, нечистота; о роскоши и комфорте и помину нет. Многие из этих квартир были заняты в это лето италиянскими семействами достаточными и многочисленными; но никто не думал жаловаться на неудобство квартиры. В России у нас обыкновенно требуют от дачи, от летнего жилища, чтобы быль сад, какая-нибудь тень по крайней мере. В Ливорно две-три дачи имеют сады; затем меньшинство имеет тощие цветники; а большая часть дач не что иное как дома в 3, 4 этажа как в городе, которые тянутся вдоль шоссе, ведущего от Porta di mare к Арденце. По образу жизни Италиянцев, такого рода помещения всё, чтò нужно; дачи с садами нанимаются обыкновенно только иностранцами; Италиянцы предпочитают даже жить в городе. Когда иной раз, в разговоре, скажешь: да как можете вы жить в городе: там так жарко, душно. — Нисколько, отвечает обыкновенно Италиянец; — я всего в 5 минутах езды от Панкальди. Очень удобно