Первый акт Вакханалий прошёл без особенного эффекта; но не так последующие. Когда открылись злые козни первосвященника, то присутствие этого святого лица приветствовалось свистками и криками; эта манифестация нисколько не относилась к актёру, исполнявшему роль, а к первосвященнику, преследующему всякими способами некую юную чету. Так же точно встречалось громкими рукоплесканиями всякое действующее лицо в пиесе, которое пыталось защитить слабого против сильного и спасти угнетённую невинность. Но когда в последнем акте является консул, окружённый ликторами (2 оборванных господина скорей в одежде средних веков) и спасает юную чету, которую чуть не зарезали вероломные жрецы; то рукоплескания гремели минуты две. Когда же консул в пламенной речи укорял первосвященника, что тот, вместо религиозных священных обязанностей, которым он должен себя исключительно посвятить, занимается преступными кознями, несвойственными его сану и положению, то не только рукоплескания, но даже восторженные крики встретили эту часть речи консула
Интересен в этих театрах переход от оглушающего шума к совершенной тишине, которая воцаряется мгновенно в ту минуту как подымается занавес. Избави Бог, если, во время представления, кто-нибудь зашумит, или заговорит громко: такое поднимется шиканье, что хоть кого заставит замолчать. Но как только опускается занавес, ещё она не коснулась пола, как всё уже вскочило с мест, зашумело; semen, semen, кричит продавец тыквенных семечек; birra, birra, визжат оборванные мальчишки, постукивая штопором о бутылку и держа по стакану под мышками; тут Венециянец с трудом перетаскивает через голову присутствующих корзину с обсахаренными фруктами; а уж говор какой, какая жизнь! и всё-таки ни брани, ни ссоры, карабинеры всё с тем же хладнокровием неподвижно стоят у входа
Интересен был также эффект, произведённый в Лаброника пиесой под заглавием Lo sbareo di Garibaldi [Высадка Гарибальди]. Пиеса была принята с неописанным восторгом. Рукоплескания, виваты не прекращались, особенно когда в конце является сам освободитель Сицилии во главе своего храброго, но не многочисленного войска; в этом отношении была строго соблюдена историческая верность; войско действительно было далеко не многочисленно. Но в начале пиесы, когда неаполитанские сбирры ещё полновластны в Сицилии, они арестуют и допрашивают одного молодого рыбака, чтобы заставить его указать, где скрывается один из патриотов; сбирры уверяют рыбака, что отец его в их руках, и в случае неисполнения требования начальства, они его повесят; рыбак колеблется, и чтобы спасти жизнь отца, готов указать убежище патриота; негодование публики, которой было известно, что сбирры не могли поймать отца, возросло до того, что, не довольствуясь свистками и шумом, она кричала легковерному рыбаку: не верь, отец в безопасности, они лгут. К несчастию, по ходу пиесы, молодой рыбак не мог поверить публике, а должен был выдать патриота. Партер засвистал так неистово, что окончание допроса невозможно было расслышать
Арена Алфиери далеко не была посещаема такою многочисленною публикой, как Лаброника. На первой большею частью были пиесы комического содержания; на второй только в пять и более актов драмы, в которых убийства и проч. были ни почём. Странно и непонятно то явление, почему народ, менее образованный класс, всюду любит в зрелищах более то, что заставляет его плакать, чем то, что заставляете смеяться. Казалось бы, следовало быть наоборот. Быт рабочего класса имеете так мало развлечений в своей будничной ежедневной жизни, что трудно объяснить это предпочтение к слезам, когда смех так же дёшев и так же доступен. Сколько раз мне ни случалось по праздникам заходить в оба театра, всегда замечал я то же; в Лаброника битком набито, и в строгом молчании слушают 5 или 6 актов ужасающей драмы; а в Алфиери смешные водевили, очень не дурно разыгранные, слушаются публикой вчетверо меньшею, так что едва наполнен обширный партер. Несмотря на это, дирекция Алфиери имела также свои светлые дни. Пиеса Stenterello, flagello dei codini, привлекла огромное стечение народа. Эта пиеса, написанная ещё в прошлом году в то время, как всю Италию занимал вопрос о присоединении Тосканы, герцогств и Романьи к Пиемонту, чисто аллегорическая. Старая вдова (Австрия), одетая в платье жёлтое с чёрным, желаете воспользоваться с помощью одного иезуита (папы) имением трёх девиц, одетых в платья, в которых разнообразно сочетались краски трёхцветного национального знамени, и выдать их за своих родственников. Девицы — это герцогства; родственники вдовы — это экс-герцоги. План вдовы почти удаётся; но вдруг является родственник девиц (король Виктор-Эммануил) и с помощью своего друга (императора Наполеона), после разных затруднений, освобождает своих родственниц. Актёр, исполнявший роль избавителя, сколько мог, старался гримировать себя так, чтобы быть похожу на Re Galantuomo. Сходства не было никакого; но было достаточно длинных усов и такой же бородки, чтобы публика рукоплескала при каждом появлении якобы короля. Также, чтобы представить Наполеона, актёр ни сколько не затруднился: приклеил себе усы, завитые в тоненькие трубочки, и все поняли, что сей есть Наполеон