Были вечера, особенно в августе (июнь был очень плох), до того чудные, что, кажется, всю бы ночь просидел на своём, с трудом добытом, месте у Панкальди. Луна на темносинем звёздном небе, звук волн, разбивающихся об окружающие скалы, лёгкий ветерок, который пробежит и замрёт, в этой весёлой толпе людской говор, смех, песни, — всё вместе имело что-то чарующее, что вас невольно приковывало. Была ещё у Панкальди одна небольшая площадка, которая далее друг их уходила в море, вдали от барак и от средней площадки, на которой сосредоточивались посетители. Она смотрела уединённою и одинокою. Там большею частью встречались парочки, которые разговаривали в полголоса, тихо, избегали шума и общественных удовольствий. С этой площадки вид на норе был обширнее, чем в других местах купальни. Помню, однажды, я просидел там целый вечер, любуясь на море, освещённое луной. Рыбацкие лодки, вышедшие на ловлю, с своими трёхугольными парусами, поочереди входили в столб света, образуемого на воде лунными лучами, и пройдя его пропадали в темнеющей дали. Долго бы я сидел и смотрел на эти переливы света, прислушиваясь к грустному говору волн, еслибы за мной не послышался лёгкий шум; я обернулся; за мной стояла какая-то женщина, опиравшаяся на руку барина с бородкой, я встал и ушёл, и уверен, что эта парочка была мне благодарна за это
Вот верное и справедливое описание дня в Ливорно. В продолжении двух месяцев ничто не изменялось нисколько, разве бывал проливной дождь; иначе каждый день повторялось одно и то же. Менялись люди, тот уехал, тот приехал, кого-нибудь не увидишь у Панкальди или кого-нибудь увидишь нового, вот все перемены: чтобы дополнить это описание, надо прибавить, что в некоторых домах принимали по вечерам после Панкальди. Три дня в неделю были разобраны для постоянных приёмов; и в них два принадлежали двум богатым негоциантам ливорнским, двум Грекам. Остальное время некоторые из флорентинских дам принимали по вечерам самых близких знакомых; но всё это не касается меня, так как я решился избегать описания личностей; притом, вряд ли это и интересно
Поэтому, описание ливорнского сезона могло бы остановиться здесь и не идти далее; но я намерен возвратиться ещё раз к Панкальди, и постараюсь описать то влияние, те толки, которые возбуждали известия об экспедиции Гарибальди, тогда ещё только овладевшего частию Сицилии. Мне кажется, это будет интересно для ваших читателей; собственно же в жизни Ливорно в продолжении сезона ничего интересного не произошло, кроме 3-х фактов: первый — спущение двух канонерских лодок* в присутствии принца Кариньянского; второй — похороны одного молодого Ливорнца, Pelagi, убитого под Мелацо, и, наконец, третий — дело о волонтёрах Castel Pucci. О последнем я поговорю в конце
[* Палестро и Куртатоне спущены были в ливорнском порте, 7/19 июля]
Прежде чем описать изменения и состояние общественного мнения в Ливорно, необходимо сказать несколько слов о партиях, к которым принадлежало общество, которое я встречал ежедневно. Ливорно имеет репутацию республиканизма. Эта репутация осталась у него со времени казней, которыми ознаменовалось присутствие Австрийцев в 1849 году. Мне показывали место, на котором Австрийцы расстреляли несколько человек*, во имя законного герцога тосканского. Главный аргумент кодинов в пользу Granduca, это, что правительство герцога было чисто отеческое; по их словам, Granduca не подписал ни одного смертного приговора во всё своё царствование. При этом вам обыкновенно рассказывают случай с одним Англичанином, убитым своим слугою Италиянцем. 1855 г. в Ноябре месяце, некто Fambrini зарезал бритвой Англичанина, который взял его из сострадания в услужение. В августе 1856 Фамбрини был приговорён к пожизненному заключению. Английский посланник требовал смерти убийцы. Леопольд, который обещал своему отцу никогда никого не подвергать смертной казни, отказал наотрез кровожадному посланнику. Вот какой был человек герцог, обыкновенно прибавляют кодины; он рисковал поссориться с Англией, и только чтобы спасти жизнь одного из своих верноподданных. Я как-то спросил кодина, который мне рассказывал этот случай: а как же это случилось, что в Ливорно, во имя милосердого герцога, расстреливали, палками били до полусмерти, или, лучше сказать, до потери здоровья на всю жизнь? Это, перебил меня кодин, виноват не герцог, это Австрийцы, одни Австрийцы. Герцог душевно сожалел об этом несчастному происшествии, даже просил, умолял; но его не послушали
[* 11-го мая 1849 г. австрийский генерал, барон д’Аспр, вступил в Ливорно, и до 150 человек были расстреляны. 300 Vittime Toscane dell I. e R. Casa Austro-Lorenese, стр. 7. Интересна также брошюрка Gli Ultimi 10 Anni del Governo Austro-Lorenese, Firenze 1859]