Consors paterni luminis,
Lux ipse lucis et dies,
Noctem canendo rumpimus:
Assiste postulantibus;
Aufer tenebras mentium;
Fuga catervas daemonum;
Expelle somnolentiam,
Ne pigritantes obruat
(Breviarium romanum.
Feria tertia; ad matutinum)
[Сопричастный Отцовскому свету, / Сам светоч света и дня, / Прогоняем ночь, воспевая Тебя, / Предстань перед просящими, / Унеси мрак лжи; / Изгони полчища бесов, / Прогони праздность, / Дабы не одолела она ленивых (Римский молитвенник. Праздник третий. Утренняя молитва)]
Фра Мино превосходил смирением своих братьев и, несмотря на молодость, мудро управлял обителью Санта-Фиора. Он был набожен, любил предаваться долгим созерцаниям и молитвам. Иногда бывали у него экстазы. Подобно святому Франциску, своему духовному отцу, сочинял он песни на языке простонародном о совершенной любви, которая есть любовь к Богу. И эти гимны не погрешали ни против размера, ни против смысла, потому что он учился семи «artes liberales» [свободным искусствам] в Болонском университете
Однажды вечером, гуляя под аркадами монастыря, Мино вдруг почувствовал, как его сердце наполнилось смятением и печалью при воспоминании об одной флорентинской даме, которую он некогда любил, в цвете первой юности, когда одеяние св. Франциска ещё не охраняло его плоти. Он обратился к Богу с молитвой, прося отогнать грешный образ. Но сердце его осталось печальным
«Колокола, — подумал он, — поют, как ангелы: Ave Maria; но голос их умирает в вечернем тумане. На стене монастыря художник*, которым прославился город Перуджия, изобразил искусно святых Жён Мироносиц, созерцающих с несказанною любовью гроб Спасителя. Но сумерки застилают их слёзы, заглушают их плач, и я не могу рыдать вместе с ними. Этот колодезь посереди двора только что был покрыт голубями, прилетавшими напиться, но они улетели, не найдя воды в углублениях каменной ограды. И моя душа, о Господи, безмолвствует, подобно колоколам, омрачается, подобно Жёнам Мироносицам, иссыхает, подобно колодцу. Зачем-же, Иисусе сладчайший, сердце моё так сухо, мрачно и немо, когда Ты для него — и заря, и пение птиц, и ключ живой воды?»
[* имеется в виду Пьетро Перуджино (1445-1523)]
Он убоялся вернуться в келью, и, думая, что молитва рассеет печаль и успокоит тревогу, вошёл через дверь монастыря в общую церковь. Немой мрак наполнял здание, построенное великим Маргаритоном* более ста пятидесяти лет тому назад, на развалинах древнего римского капища. Фра Мино, пройдя церковь, стал на колени в часовне алтаря, посвящённой Архангелу Михаилу, чьё повествование изображено было на стене. Но тусклый свет лампады, подвешенной к своду, не позволял видеть Архангела, сражающегося с дьяволом и взвешивающего на весах души людей. Только луна, сияя в окно, озаряла бледным лучем гробницу св. Сатира, которая находилась под аркадой, справа от алтаря. Эта гробница, продолговатая и круглая, на подобие чана, была более древней, чем церковь, и во всём походила на языческие саркофаги, за исключением креста, который высечен был трижды на её мраморных стенах
{* возможно, Маргаритоне из Ареццо}
Фра Мино долго лежал, простёртый ниц перед алтарём; но не мог молиться и в середине ночи почувствовал, что им овладевает то оцепенение, которое удручало Христовых учеников в саду Гефсиманском. И между тем, как он лежал, недвижимый, лишённый всякого мужества и бдительности, он увидел как-бы некое белое облако, подымавшееся над гробом св. Сатира, и скоро заметил, что это большое облако состояло из множества меньших, и каждое из них было женщиной. Они веяли в тёмном воздухе; сквозь лёгкие туники блистали лёгкие тела; среди них были козлоногие юноши, которые преследовали женщин. В наготе их видна была страшная необузданность желаний. Но нимфы убегали, — и под их быстрыми шагами рождались цветущие луга и ручьи. И каждый раз, как юноша с козлиными ногами протягивал руку, чтобы схватить одну из них, вдруг вырастала ива и скрывала нимфу в дупле, глубоком и чёрном, как пещера, и белокурая листва наполнялась лёгким шелестом и насмешливым хохотом
комментарии в [] — по четвёртому тому собрания сочинений 1990 года издания