«В царство Юпитера, нимфы поселились в родниках, горах и лесах. Фавны соединялись с ними в лёгкие хороводы в глубине лесов. Между тем я жил, счастливый, услаждаясь вволю и кистями дикого винограда, и устами весёлых подруг моих. Я вкушал от мирного сна в глубокой траве. Я пел на сельской флейте хвалу Юпитеру после Сатурна, потому что душе моей свойственно прославлять богов, властителей мира
Но увы! и я состарился, ибо я — только бог, и века посеребрили волосы на голове и на груди моей, века потушили жар моих чресл. Я уже обременён был столетиями, когда умер Великий Пан и Юпитер, испытывая ту же участь, на которую некогда обрёк Сатурна, низвергнут был с престола Галилеянином. С тех пор я влачил такие жалкие дни, что, наконец, умер и положен был во гроб. И, в самом деле, я теперь лишь собственная тень. Если я ещё немного существую, то только потому, что ничто не исчезает и никому не дано умереть до конца. Смерть не более совершенна, чем жизнь. Существа, потерянные в океане мира, подобны волнам, которые, как ты можешь видеть, о, дитя моё, подымаются и опускаются в море Адрии. Нет у них ни конца, ни начала, они рождаются и погибают неуловимо. Неуловимо, как они, умирает и душа моя. Бледное воспоминание о сатирессах золотого века ещё оживляет глаза мои, и на устах витают древние гимны бесшумно»
Он сказал и умолк. Фра Мино взглянул на старика и увидел, что он — только призрак
— Что ты рождён козлоногим, — ответил он ему, — не будучи, однако, демоном, я, пожалуй, могу допустить. Твари, созданные Богом и лишённые им участия в наследии Адама, не могут ни спастись, ни быть осуждёнными. Я не думаю, чтобы кентавр Хирон, который мудростью превосходил всех людей, обречён был на вечные муки в пасти Левиафана. Некий старик, проникнувший в царство теней, утверждает, что он видел Хирона, сидящим на злачных лугах и беседующим с Рифеем, справедливейшим из троянцев. Другие же уверяют, что райские врата открылись Рифею Троянцу. И сомнение дозволено по этому предмету. Но, тем не менее, ты солгал, странник, утверждая, что ты — святой, ты, который не рождён человеком.
Козлоногий ответил:
— Сын мой, в юности моей я не более лгал, чем овцы, чьё молоко я сосал, чем козлы, с которыми я бодался, радуясь своей силе и красоте. В те времена ничто не лгало, и тогда ещё не умели красить лживыми красками шерсть овец. И душа моя с тех пор не изменилась. Видишь, я — наг, как в золотые дни Сатурна. И на уме моём нет никаких покровов так же, как и на теле. Нет, я не лгу. И почему же ты удивляешься, сын мой, что я сделался святым пред лицом Галилеянина, не будучи рождён от той матери, которую одни называют Евою, другие Пиррою и которую должно чтить под обоими именами? Св. Михаил тоже родился не от женщины. Я его знаю, и мы иногда беседуем с ним. Он рассказывает мне о тех временах, когда был пастухом быков на горе Гарган…
Фра Мино прервал сатира:
— Я не могу позволить, чтобы св. Михаила называли пастухом быков за то, что он некоторое время охранял стада человека по имени Гарган, на горе того-же названия. Но расскажи мне, старик, как сделался ты святым?
— Слушай, — ответил козлоногий, — и любопытство твоё будет удовлетворено
«Люди, пришедшие с Востока, возвестив в сладостной долине Арно, что Галилеянин низверг с престола Юпитера, срубили дубы, на которых поселяне вешали маленьких богинь из глины и заповедные таблички из воску; и водрузили кресты над священными родниками, и запретили пастухам приносить в пещеры нимф дары из вина, молока и ячменных лепёшек. Племя фавнов, панов и сильванов почувствовало себя оскорблённым такою несправедливостью. Во гневе своём восстали они на возвестителей нового бога. Ночью, когда проповедники спали на своих ложах из сухих листьев, нимфы, подкрадываясь, дёргали их за бороду, и молодые фавны, проникая в стойла святых мужей, выщипывали волосы из хвоста их ослицы. Тщетно пытался я обезоружить злобу братьев и советовал им покориться. „Дети мои, — говаривал я, — время лёгких игр и лукавого смеха прошло“. — Неосторожные не послушали меня. И беда постигла их
комментарии в [] — по четвёртому тому собрания сочинений 1990 года издания