Гробница моя, более чем когда либо, внушала почтение жителям окрестных селений, и каждый день молодые матери приносили ко мне грудных детей, которых они подымали голых на руках своих. Когда сыновья св. Франциска пришли в это место и построили монастырь на склоне холма, то они испросили разрешения у владыки епископа перенести в монастырскую церковь мою гробницу, чтобы там хранить её. Владыка соизволил, и вот с большою пышностью я был перенесён в часовню св. Михаила, где и доныне покоюсь. Моё семейство, выросшее в полях, последовало за мною. Мне оказали не малую честь. Но признаюсь, я всё-таки жалел о моём прежнем месте на большой дороге, где я видел ранним утром поселянок, которые несли на голове корзины с виноградом, фигами и демьянкой. Время не утешило меня, и мне всё ещё хотелось-бы лежать под платанами на Священной Дороге
Такова моя жизнь, — добавил старый сатир, — она протекает смеющаяся, сладкая и тайная через все века. Если некоторая скорбь примешивается к радости, значит, на то — воля богов. О, сын мой, воздадим хвалу богам, владыкам вселенной!»
Фра Мино, в течение некоторого времени пребывал в раздумьи. Потом он сказал:
— Теперь я понимаю смысл того, что видел в ту греховную ночь в часовне св. Михаила. Тем не менее, одна подробность остаётся тёмною. Скажи мне, старик, почему нимфы, которые живут с тобою и предаются фавнам, превратились в отвратительных старух, приблизившись ко мне?
— Увы, мой сын, — ответил св. Сатир, — время не щадит ни людей, ни богов. Боги бессмертны только в воображении недолговечных людей. На самом-же деле, они также чувствуют тяжесть времени и склоняются с течением столетий к неотвратимому упадку. Нимфы стареют, как и женщины. Нет розы, которая не превратилась-бы в тёрн. Нет нимфы, которая не превратилась-бы в ведьму. Любуясь забавами моего маленького семейства, ты должен был видеть, как воспоминание о прошедшей юности делает прекрасными фавнов и нимф в минуту страсти, как жар воскресшей любви воскрешает их увядшую прелесть. Но тотчас-же опять обнаруживается разрушительное действие веков. Увы! увы! Племя нимф отцвело и одряхлело.
Фра Мино задал ещё вопрос:
— Старик, если это правда, что ты достиг блаженства неисповедимыми путями, если это правда, хотя оно и кажется нелепым, что ты — святой, то как-же ты живёшь в гробнице с этими тенями, которые не умеют хвалить Бога и которые оскверняют блудодейством дом Господень? Отвечай, старик!
Но святой козлоногий, без ответа, тихо рассеялся в воздухе
Сидя на мшистом камне над источником, Фра Мино обдумывал слышанные речи и находил в них, среди глубокого мрака, неожиданные проблески
— Этого святого Сатира, — размышлял он, — можно сравнить с древнею Сибиллой, которая, во времена ложных богов, возвещала народам Спасителя. Тина старинной лжи ещё прилипла к его козлиным копытам, но чело уже озаряется светом, и уста исповедуют истину
Так как тень буков удлинялась на траве холмов, то монах встал с камня и спустился по узкой тропинке, которая вела в монастырь сыновей св. Франциска. Но он не смел глядеть на цветы, спавшие на водах, потому что они напоминали ему нимф. Он вернулся в келью в тот час, когда колокола звонили Ave Maria. Она была маленькая и белая: всё убранство состояло из ложа, скамьи и одного из тех высоких аналоев, которые употреблялись для писания. На стене нищенствующий брат изобразил некогда, во вкусе Джиотто, святых жён у подножия Креста. Под этою фрескою, на деревянной полке, тёмной и лоснившейся, как доски точил, стояли книги, из коих одни были священные, другие — светские, так как Фра Мино изучал древних поэтов для того, чтобы воздавать хвалу Господу во всех делах человеческих и благословлял Виргилия за то, что он предрёк пришествие Спасителя в том знаменитом стихе, которым Мантуанец* возвещает народам: Jam redit et Virgo [ныне явилась Дева]
[* Вергилий был родом из Мантуи]
комментарии в [] — по четвёртому тому собрания сочинений 1990 года издания