Однажды утром, проведя, по своему обыкновению, всю ночь в работе, пожелал он утешить сердце своё прогулкою в полях, и пошёл по горной тропинке, которая, извиваясь среди виноградных лоз, висевших гирляндами между вязами, вела к миртовой и оливковой роще, называемой римлянами в былые времена священною. Погружая ноги в мокрую траву, освежая чело каплями росы, падавшими с остролистых гордовин, Фра Мино долгое время шёл по лесу, как вдруг заметил источник, над которым тамарисы тихо колебали лёгкую листву и пух своих розовых кистей. Ниже, в том месте, где ручей расширялся, виднелись неподвижные цапли. Маленькие птицы пели в миртовых ветвях. Благоухание влажной мяты подымалось от земли, и в траве блистали те самые цветы, о которых Господь сказал, что царь Соломон, во славе своей, не одевался так, как каждый из них. Фра Мино сел на мшистый камень и, хваля Бога, начал размышлять о тайнах, заключённых в природе
Так как воспоминание о том, что он видел в часовне, никогда его не покидало, то он сидел, сжимая лоб руками, в тысячный раз обдумывая, что означает этот сон: «потому что такое видение, — говорил он себе, — должно иметь некоторый смысл, должно иметь даже несколько смыслов, которые следует открыть или внезапным наитием, или точным применением правил схоластики. И я полагаю, что в этом случае, поэты, которых я изучал в Болоньи, как, напр., Гораций сатирик, или Стаций, должны бы оказать мне также немалую помощь, так как многие истины примешаны к их басням»
В течение долгого времени, взвешивая в уме своём такие мысли и другие, ещё более утончённые, Фра Мино поднял, наконец, глаза и заметил, что он — не один. Прислонившись спиною к дуплистому стволу древнего каменного дуба, некий старец смотрел в небо сквозь листву и усмехался. Над его седой головой возвышались два маленьких притуплённых рога. Курносое лицо обрамляла белая борода, и сквозь неё виднелись мясистые наросты на шее. Жёсткие волосы щетинились на груди. Ляжки были покрыты косматою шерстью, и ноги кончались раздвоенным копытом. Приложив губы к тростниковой свирели, извлёк он слабые звуки. Потом запел чуть слышным голосом:
Засмеялась, убежала,
Гроздья спелые кусая.
Но, обвив её руками,
Поцелуем в алых губках
Раздавил я виноград!
Увидев и услышав это, Фра Мино сотворил крестное знаменье. Но оно ничуть не смутило старика, который остановил на монахе лукавый взор. Среди глубоких морщин лица его, голубые и прозрачные глаза блестели, как вода источника между корнями старых дубов
— Человек или зверь, — воскликнул Фра Мино, — повелеваю тебе именем Господа Иисуса Христа, скажи, кто ты!
— Сын мой, — ответил старик, — я — св. Сатир! Но говори тише, чтобы не спугнуть птиц.
Фра Мино продолжал менее громким голосом:
— Старик, так как ты не бежал от святого и страшного знамения крестного, то я не могу допустить, чтобы ты был демоном или духом нечистым, вышедшим из ада. Но если ты, как утверждаешь, — воистину человек или, лучше сказать, душа человека, освящённого трудами праведной жизни и благодатью Господа нашего Иисуса Христа, то объясни мне — прошу тебя — чудо твоих козлиных рогов и волосатых ног, которые кончаются чёрным и раздвоенным копытом
При этом вопросе, старик поднял руку свою к небу и сказал:
— Сын мой, природа людей, животных, растений и камней есть тайна бессмертных богов, и я не более, чем ты, знаю, почему мой лоб украшен рогами, вокруг которых нимфы обвивали некогда цветочные гирлянды. Я не знаю, зачем на шее моей эти мясистые наросты и почему мне даны ноги отважного козла. Я могу тебе только поведать, сын мой, что в былые дни, в этих лесах были и жёны, которые имели так же, как я, рога на лбу и косматые икры. Но груди у них были белые и круглые. Их чрева, их бёдра блистали гладкою кожей. Солнце, тогда ещё молодое, любило, сквозь листья, осыпать их золотыми стрелами. Они были прекрасны, сын мой! Увы, с тех пор они исчезли из лесов — все до единой. И мои товарищи погибли так же, как они; и вот я — последний из моего племени… Я очень стар.
— Старик, скажи мне, сколько тебе лет, и кто твои родители, и где твоя родина?
— Сын мой, я родился из земли гораздо ранее, чем Юпитер низверг с престола Сатурна, и глаза мои видели цветущую молодость мира. Тогда род человеческий ещё не создан был из глины. И со мною одни сатирессы, в хороводных плясках, ударяли о звонкую землю раздвоенным копытом. Они были большего роста, силы и красоты, чем нимфы и женщины; и чресла их, более широкие, обильно принимали семя первенцев земли
комментарии в [] — по четвёртому тому собрания сочинений 1990 года издания