Во времена Денниза разбитая греческая или стилизованная под греческую амфора стоила на рынке тысячи крон, если она относилась к какому-то определённому «периоду» и отвечала ещё каким-то условиям. А урны из Вольтерры вряд ли что-нибудь стоили. И слава Богу, иначе их разбросало бы по всему белу свету
Они прекрасны, как открытая книга жизни, не устаёшь любоваться ими, хотя их так много. Они согревают вас, вы чувствуете себя в гуще жизни
В нижних залах, отведённых для ящичков с пеплом, хранятся урны с типично этрусскими мотивами: морские чудовища, моряки с рыбьими хвостами и крыльями, морские женщины тоже с рыбьими хвостами и крыльями, мужчины с ногами-змеями и крыльями, такие же женщины. На самом деле, этруски, а вовсе не греки, дали этим существам крылья
Если мы вспомним, что в древнем мире центр мощи и силы находился в земных недрах и в морских глубинах, а солнце было лишь второстепенным, двигающимся по небосводу телом, если мы вспомним, что не только вулканы и землетрясения, но и змеи были символом живых сил земных недр, ибо змея олицетворяла животворящую энергию, бегущую от корней молодого побега и помогающую древу жизни вырасти и набрать силу, бегущую по ногам человека и вливающуюся в его сердце, в то время как рыба была символом морских глубин, колыбели света, то мы поймём, какое определяющее влияние эти символы оказали на воображение жителей Вольтерры. Они жили возле моря, в вулканических краях
И силы земли, и силы моря забирают жизнь точно так же, как они её даруют. Они не только плодотворны, но и гибельны
Кто-нибудь может сказать, что крылья водных божеств олицетворяют воспарение к солнцу, а изогнутые хвосты дельфинов — стремительные потоки. Но это лишь часть великой, всеобъемлющей идеи древних о приходе и уходе жизненных сил: прилив — в трепете листвы, в дрожании крыльев, отлив — в потоках воды, в волнах, в вечном ливне смерти
Другие распространённые символические существа в Вольтерре — грифоны с большими клювами, которые несут в себе мощные страсти, раздирающие их на части; в то же самое время они — стражи сокровищ*. В грифоне живёт одновременно лев и орёл, это символ неба и земли с пещерами. Он не позволяет ворам украсть сокровище жизни, золото, — а под золотом мы можем понимать наше сознание. Он страж сокровища и одновременно мучитель человека, стоящего на пороге смерти
Эти твари, твари стихий, уносят людей в загробную жизнь, по ту сторону границы, что разделяет стихии. Иногда подобная роль выпадает дельфину, или бегемоту, или морскому коньку, или кентавру
Конь всегда был символом сильной, вольной жизни мужчины, иногда морской конёк поднимается из волн океана, а иногда он обитает на земле в образе получеловека — полуконя. Таким же мы видим его в гробницах, когда страсти в человеке успокаиваются и погружаются на дно морское, а душа переселяется в водные глубины загробного мира; он принимает облик кентавра, иногда — женщины-кентавра, иногда льва, чтобы подчеркнуть его способность вызывать ужас, когда он отбирает душу и уносит её далеко-далеко в иные пределы
Очень бы хотелось узнать, есть ли какая-то связь между ящичком с пеплом и покойником, превратившимся в пепел. Когда морской бог с рыбьим хвостом заманивает человека в ловушку и уносит с собой, означает ли это, что тот тонет в море? А когда Медуза или крылатая змея ловит человека своими ногами-змеями, значит ли это, что человек падает на землю и находит там свою смерть — от удара, падения со скалы, укуса змеи? А когда крылатый кентавр уносит душу, значит ли это, что человек стал жертвой своих страстей? Но ещё интереснее, чем символические сцены, эпизоды из повседневной жизни — охота на кабана, военные игры в цирке, процессии, отъезд в крытых повозках, отплытие кораблей, атака на городские ворота, жертвоприношение, девушки с развёрнутыми свитками, словно они на уроке в школе, бесконечные сцены пиршеств, мужчины и женщины на праздничных ложах, рабы с музыкальными инструментами, дети. Очень много истинно нежных сцен прощания: покойник прощается со своей супругой, отправляясь в дальнее путешествие пешком, или в колеснице, или верхом на лошади, и вот уже перед нами только душа, духи смерти с молотами стоят рядом, готовясь нанести удар. Как сказал Денниз, «дыхание Природы освежает нам сердца». Я спросил милого старика, знает ли он что-нибудь об урнах. Ничего! Он ничего не знал. Он только что пришёл сюда работать. Он тут никто. Так он выражал свой протест. Он был, как многие робкие, милые итальянцы, таким боязливым, что не решался даже взглянуть на урны, которые стерёг. Но когда я ему рассказал, что, по моему мнению, означают некоторые сцены, он, как ребёнок, стал слушать меня с восторгом, затаив дыхание. И снова я подумал, насколько в современных итальянцах больше от этрусков, чем от римлян — они эмоциональные, робкие, жаждут символов и чудес, способны восхищаться по незначительному поводу, дикие и напрочь лишены властолюбия, они от рождения не стремятся к власти и с годами не приобретают это качество. Властолюбие для итальянца вещь второстепенная, но эта черта, характерная для германских народов, повлияла на его судьбу, ибо германцы практически поглотили его
все комментарии — Аллы Георгиевны Николаевской