Мы хотели увидеть старые гипсовые кувшины, именно старые, а не новые. Пока мы шли по улице, мощённой камнем, начался дождь — холодный, как лёд. Мы вошли в стеклянные двери музея, который только что открылся, там был жуткий холод, словно гипсовые изделия можно хранить исключительно при низкой температуре
В музее было холодно, тихо, пусто, неуютно. Наконец появился заспанный старик в форме и испуганно поинтересовался, что нам нужно.
— Посмотреть музей!
— A! A! Ah si — si! — До него наконец дошло, что музей существует именно для того, чтобы смотреть его экспонаты. — Ah si, si, Signori!
Мы купили билеты и вошли. Это в самом деле очень хороший, даже приятный музей, но мы до того продрогли тем морозным апрельским утром под ледяным дождём, что мне показалось, что мы попали снова в гробницу. И всё-таки очень скоро в залах, где стояли сотни маленьких саркофагов, сосудов с прахом, то есть урн, как их называют здесь, энергия старой жизни стала согревать нас
«Урна» не очень красивое слово, потому что оно подразумевает, во всяком случае, мне так кажется, вазу, амфору, круглый, красивой формы кувшин — наверное, по ассоциации с «Одой греческой вазе» Китса, в ней речь идёт, безусловно, не об урне, а о кувшине для вина или «сосуде для чая», который подают на детских праздниках. Урны Вольтерры — хотя их использовали по назначению: хранили прах усопших — не круглые, это не кувшины, а маленькие гипсовые саркофаги. Такие делали именно в Вольтерре. Может, потому, что у жителей Вольтерры гипс был всегда под рукой
Во всяком случае, здесь их были сотни, они удивительно красивы и словно живые. Их невысоко ценили как «произведения искусства». Один из поздних авторов книг об этрусских предметах, Дукати, пишет: «Пусть они не очень интересны с эстетической точки зрения, но они чрезвычайно ценны мифологическими сценами и отражением представлений этрусков о загробной жизни»
Джордж Денниз, тем не менее, хотя он тоже не видит особых высот «искусства» в этрусских предметах, говорит об урнах Вольтерры следующее: «Дыхание Природы на этрусских урнах, столь просто, но изящно выраженное, притягивает всех, — на эти звуки откликается сердце любого из нас, и я не завидую тому, кто, пройдя по залам этого музея, способен остаться равнодушным, у кого не навернётся слеза»
Мы можем ощутить, как нынче и всегда Дыхание природы освежает нам сердца
Дыхание природы теперь уже не вызывает у вас слёзы, по крайней мере такие же искренние, как прежде, но Денниз более эмоционально, чем Дукати, реагирует на то, что и по сей день живо. Трудно сказать, что теперь подразумевается под словом «искусство». Даже Денниз считает, что этруски никогда не достигали той чистой, сублимированной, совершенной красоты, какой достиг Флэксмен. Сегодня подобное суждение вызывает у нас смех — ведь речь идёт об иллюстраторе «Гомера» Попа, стилизовавшем свой живописный почерк под древнегреческий! Но тот же самый принцип определяет понятие «искусства» по сей день. Искусство для нас некое отлично приготовленное блюдо — как тарелка спагетти. Колос зерна ещё не произведение искусства. Подождите, подождите, пока его превратят в превосходные макароны
Я лично получаю гораздо больше удовольствия от этих ящичков с прахом, чем от… я чуть было не сказал: «от парфенонских фризов». Эстетическое качество утомляет — то самое качество, которое доводит всё до крайней точки кипения, в результате предмет принимает форму «переваренного» блюда. В образчике чистой греческой красоты присутствует этот эффект. Он слишком «хорошо приготовлен», «переварен» воображением художника
все комментарии — Аллы Георгиевны Николаевской