Время от времени, по пути назад, мы подходили к краю стены и смотрели на безмерное золотое сияние заходящего солнца, зрелище поразительной красоты: глубокие овраги тонут в темноте, за ними — молчаливая, золотисто-зелёная долина и холмы, залитые солнцем, всё это переходит в чистейшее золотое сияние раскинувшегося вдали моря, на котором какая-то тень, наверное остров, трепещет, словно пятнышко жизни. И великаны-стражи, горы Каррары, вздымаются в небо, в чистом солнечном свете они кажутся обнажёнными и проступают зловещие хребты, кажется, что они наступают на нас, а весь необозримый простор на западе шумит в золотой дымке, будто настал последний час, боги вот-вот проглотят нас, и мы сольёмся в единое, жёлтое, преобразившееся существо
Но ничего не происходит. Мы отворачиваемся, немного испуганные, от нестерпимого сияния золота и видим, как по тёмным, тесным улицам идёт городской оркестр, что-то наигрывая, как обычно не попадая в такт, и к площади стекаются толпы, в которых выделяются девушки в белом. Как и оркестр, люди не попадают в такт, шумят, отпуская злые шутки, на которые тут же кто-то отвечает. Но они собираются вместе, чтобы процессией пройти по городу
Мы пришли на площадь перед гостиницей и посмотрели на пустынные просторы, лежащие на западе. Красное марево заходящего солнца, чистое и яростное, горело над далёким, лежавшим где-то внизу морем, а пустынная даль уже погрузилась во тьму. Над миром разлилось красное сияние. Но городок с узкими улочками и электрическим светом был непроницаем
Банкет, очевидно, начнётся не раньше девяти вечера, стоит шум, все галдят. Мы с Б. пообедали в начале восьмого, словно две сиротки, о которых официанты удосуживались вспоминать лишь во время коротких передышек. Они дрожали от ужаса, извлекая сотни рюмок, бокалов, графинов из большого шкафа, занимавшего всю заднюю часть столовой, и унося груды сверкающих рюмок в банкетный зал, а тем временем молодые люди, не занятые в тот вечер на работе, заглядывали в зал — в чёрных шляпах, перекинув пальто через плечо, они смотрели с порога в комнату с таким жадным любопытством, словно ожидали увидеть воскресшего Лазаря, но не увидев его, удалялись в никуда, откуда пришли. Банкет это банкет, даже если его дают в честь самого дьявола, а может, podesta ангел света?!
На улице было холодно и темно. Вдалеке слышались прерывистые звуки труб, словно в этот воскресный промозглый вечер оркестранты страдали одышкой. И мы пошли спать — ведь нас не пригласили на праздник. А потом далеко за полночь внезапно проснулись — нас разбудил резкий, оглушительный шум, может быть, аплодисменты, и громкий плач ребёнка
Утро снова было серым и холодным, позади нас лежала замёрзшая, заброшенная местность, с обрывами, ущельями, уходящая от нас куда-то вниз. Моря не было видно. Мы шли узкими холодными улицами, высокие, холодные, тёмные стены домов, казалось, сейчас сдвинутся вплотную; мы смотрели на мастерские, в которых рабочие в мрачном, отсутствующем состоянии, какое бывает в понедельник утром, мяли мягкий гипс, резали его, полировали
Все знают шары Вольтерры — мрамор, как говорят сегодня, — просвечивающие шары, которые висят под электрическими лампочками, заменяя абажуры, в половине отелей по всему миру. Они просвечивают, почти как квасцы, и такие же мягкие в обработке. Гипс очищают, потом добавляют в него немного краски — розовой, голубой или жёлтой, и лепят из него никому не нужные вещи — раскрашенные гипсовые абажуры, шары на лампы, статуэтки, расписные и простые вазы, чаши с голубями или виноградными листьями по краю и с прочей ерундой. Торговля идёт вроде бы бойко. Может быть, благодаря электрическому свету произошла вспышка интереса к «статуарным» предметам. Как бы то ни было, местный рабочий утратил любовь к бледной земле Вольтерры, теперь он превращает её в ходовой товар. И увы, богиня скульптурных форм тоже покинула здешние края
все комментарии — Аллы Георгиевны Николаевской