Лев Ильич Мечников о художественной части всемирной итальянской выставки во Флоренции

Присяжные наградили художника золотою медалью, и поступили вполне основательно: в художнике есть всё, чтò может быть дано самым добросовестным и внимательным изучением, даже больше: в нём выражается дух и сущность всей школы, хотя, разумеется, и не в таких колоссальных и полных формах, как в соотечественнике его Микель-Анджело. Все остальные произведения этой школы отличаются в большей или меньшей степени теми же недостатками и теми же совершенствами, за исключением разве профессоров братьев Муссини*, на которых особенно живо чувствуется влияние Пику**, Монена и других парижских корифеев
[* Чезаре (1804-1879) и Луиджи (1813-1888) Муссини (Mussini)]
[** Анри-Пьер Пику (Picou, 1824-1895) — французский художник-академист]

Рассматривая все эти произведения, собранные вместе, зная отчасти закулисную жизнь их авторов, я с трудом верю тому, чтоб это направление было исключительно результатом прошедшего, лежащего, как полагают, тяжёлым грузом на плечах всякого Тосканца. Во Флоренции искусство меньше всего могло бы оставаться в условной рамке преданий. Там оно поневоле идёт рядом с жизнию, которую уже успело проникнуть всю целыми веками успехов

Гейне в своих Флорентинских Ночах говорит очень остроумно, по своему обыкновению, что во Флоренции жизнь поступила с искусством, как жадный ростовщик. В типах уличных торговок и цветочниц он видит, какою лихвой заставила она заплатить за те грациозные модели, которые когда-то поставляла она вдохновенным художникам

Действительно и мне не раз случалось встречать между детьми, играющими на площадке у Ponte alla Carraja оживлённых ангелов с картинок Фра-Беато Анджелико. Микель-анджеловские парки* и теперь ещё восседают на всех перекрёстках за лотками с жареными каштанами, или классическими pani pepati**. Но мадонны Андреа дель Сарто, полные женственной грации и неги, куда же девались они?
[* древнеримские богини судьбы]
[** традиционные сладости в Центральной Италии (правильно: panpepato)]

<…>

С декоративной точки зрения, Флоренция представляет много очень живописных портиков и галлерей старинной постройки, церковных папертей, монастырских дворов и открытых зал (loggie); но собственно пейзаж открывается только в загородном парке, да и тот не представляет богатства красот*. Природа действует заодно с древними мастерами, и развивает в художниках те качества, которые исключительно приписываются влиянию старых школ
{* редактор-составитель позволит себе всё же поспорить с автором и уверяет читателя, что горы и знаменитые Тосканские холмы, окружающие Флоренцию, производят совершенно удивительное впечатление даже на сугубо городского жителя (особенно же с площади Микеланджело и лестницы у храма Сан Миниато; впрочем, возможно, в середине XIX века впечатление было иным;)}

Под знойным, золотистым солнцем Неаполя, всё принимает совершенно иной, чарующий вид. Округлые груди Соррентинок, живой, горячий цвет их лиц, резко отделяющийся от белого mezzaro*, волшебная прозрачность воздуха и вод Санта-Лучии, волнующаяся мягкая линия гор, теряющихся вдали, сладострастные фрески Помпеи — манят воображение молодого художника очень далеко за сферу академических совершенств, определённости и отчётливости рисунка. Он едва смеет лёгкою, как паутина, чертой обозначить на холсте неуловимую, чарующую своею воздушностию черту; он теряется в упоительной игре красок, прекрасных своею чистотой
[* нарядный головной платок]

Академическое изучение в Неаполе всегда было в самом жалком состоянии. Профессоры очень много заботились о нравственности, и очень мало о техническом совершенстве своих учеников. Изучение нагого тела было исключительною привилегией герцога Сиракузского*, и то ещё натурщица должна была предварительно получить разрешение от своего исповедника. Лучшие залы музея, под названием секретных, были заперты для публики, и в особенности для художников, не имевших возможности подкупать неподкупных ничем, кроме денег, сторожей этих сокровищ**
[* Леопольд Бурбон, граф (не герцог, как у автора) Сиракузский (1813-1860), брат короля Обеих Сицилий Фердинанда II, был известен как художник-любитель и меценат. Его соррентийская Вилла Сиракуза позднее принадлежала светлейшим князьям Горчаковым]
[** в т. н. Секретный кабинет Бурбонского (теперь Национального Археологического) музея Неаполя были помещены артефакты из Помпей и Геркуланума, которые в XVIII-XIX вв. считались «непристойными». После падения Бурбонов в 1860 г. Секретный кабинет был открыт для публики]