Лев Ильич Мечников. Вольтерра (дорожные заметки)

Висит она в гостиной почтенного кавалера, уставленной всякого рода алебастровыми вазами и изваяниями. Общий эффект напоминает несколько наши мещанские домики в провинциальных городах

Пока я смотрел на эту картину и понимал, почему Вольтеррано не любят в Вольтерре, две черномазые горничные смотрели на меня, отодвинув портьеру, и вероятно не понимали, как можно полчаса стоять перед раскрашенным полотном. А картина эта разъяснила мне многое и многое. Рассказать впечатление подобного рода произведений невозможно, а между тем во всяком взмахе кисти маэстро живо чувствуется самый энергический, гордый протест против всего условного, всего неподвижного, всего сковывающего, давящего человека. Живопись считают искусством вполне объективным — напрасно. Этот «Илья пророк» заставил меня полюбить смелую, мощную личность своего автора, который не плакал над людскими слабостями, не улетал в неземные сферы, который был другом Микель-Анджело, когда тот бежал из Флоренции, но не хотел быть его учеником, считая недостойным человека подчиняться даже гениальности другого…

Положение путешественника, которого чичероне водит по совершенно незнакомому ему городу, иногда бывает чрезвычайно приятно, в особенности в тёплый весенний день и для того, кто имел честь родиться под счастливым небом Малороссии. Тут вполне изведаешь все прелести беззаботной лени, не той лени, — которая заставляет целый день лежать на боку; напротив: ходишь много, физически утомляешься, а мысль отдыхает; собственному произволу нет места. Ведут туда-сюда, и туда или сюда всё равно идёшь лениво, беспечно, всё равно исполняешь священную обязанность путешественника, смотришь на то, или на другое, что покажут. А в Вольтерре-то благодать: нет ни дилижансов, ни железных дорог — заботиться не о чем: всюду поспеешь во время; в гостиннице служанка без кринолина не ждёт ведь с нетерпением и не считает минуты, а поесть везде и во всякое время найдёшь!.. Г. Калаи водил меня по всем уголкам и я повсюду шёл за ним с покорностью ребёнка, и мы наконец очутились у самых дверей кабинета одного из самых важных вольтерранских сановников: директора тамошнего пенитенциарского заведения. Величественная фигура, в форменном платье и с шевронами на рукавах, несколько вывела меня из сладостного усыпления

«Это что такое»? спросил я чичероне. — «А нужно разрешение директора…. вы разве не хотите осмотреть первую пенитенциарную тюрьму всей Италии». — «Хочу, хочу — ведь я за тем сюда приехал, чтобы смотреть; так показывайте за одно ужь и тюрьму и директора»… Чем ближе подходили мы к заповедной двери, тем более низенькая фигурка моего спутника вся проникалась выражением глубочайшего уважения и преданности: шаги его мало-по-малу теряли всякую звучность, шагах в пяти от двери он снял свою карбонарскую шляпу, обнажил череп, за который Галль и Лафатер* дали бы полцарства — и тем охотнее, что у них его никогда не было…
[* Австрийский врач Франц-Йозеф Галль (1758-1828) и швейцарский теолог Иоганн-Каспар Лафатер (1741-1801) — основатели френологии, учения о связи человеческой психики со строением черепа]

Нет худа без добра и в худе без добра есть добро — как же бы не было его в табачном откупе… И оно есть. Итальянское правительство радо бы во всех своих поданных пробудить склонности сослуживца Манинова, который как известно курит даже в… Лица, занимающие здесь важные административные посты — желая конечно подать хороший пример кому следует, — принимают всех и каждого с сигарою в зубах и это даёт посетителям полное право делать тоже… Но директор вольтеранского пенитенциарного заведения не такого рода сановник. Корыстные соображения недостойны его возвышенного ума, занятого исключительно высшими государственными расчётами, и он не даром бреет свой подбородок, как наши дипломатические чиновники за границей. В манерах своих пьемонтский сановник корчит петербургских начальников департамента, чем производит сильное впечатление на подчинённых, и на непосвящённых…