Дверь звякнула колокольчиком, аптекарь зажёг вторую лампочку, которая сейчас же отразилась в голубых и красных стеклянных шарах. «Я шучу!» — повторял синьор Траполла. Он сунул в руки священника развёрнутый лист «Giornale d’ltalia». На первой странице был напечатан большой неразборчивый портрет важного господина иностранной наружности c крупным заголовком «Князь мира сего на пути в Рим». Дон Серафино глядел, читал, думал. Рука аптекаря машинально наливала тем временем в два стакана настойку из облепленной липким и сладким бутылки. «Мы этого не позволим, basta!» — кричал синьор Траппола. «Ваше здоровье, Дон Серафино. Вы знаете мои убеждения, но на это я им скажу решительно: нет. Теперь вы видите каково наше правительство? Что же вы молчите, Дон Серафино?» — «Ваше здоровье, ваше здоровье, синьор Траппола. Поистине, удивительные новости я от вас слышу. И подумать, что я видел их собственными глазами и трогал машину их, как трогаю вот этот стол. Покойной вам ночи, завтра рано вставать, весна, сами знаете, какое сейчас дорогое время». Дон Серафино подробно перечислил сегодняшние дела и покупки, попрощался и вышел. После его ухода республиканец и вольнодумец Буонконвенто осушил ещё два стаканчика в одиночестве, разразился проклятиями по адресу всех ханжей и, заперев аптеку, побежал туда, где всё ещё светились белые фонари. Работа продолжалась всю ночь; князю Бельфегору, побрезговавшему скромной гостиницей, пришлось заночевать в автомобиле свиты
Дон Серафино тяжело шагал по вечерней дороге; светили звёзды. Дон Серафино вздыхал и думал, он начал думать ещё в аптеке, но там из застенчивости скрыл свои мысли. Событие вечера переполнило его почти восторженным изумлением. Он вспомнил неясный портрет, занимавший газетный лист. Вместе c этим листом вторглись какие-то огромные, невмещавшиеся в его деревенском разуме, дела: Париж и Рим, послы, правительства, огни городов, шум автомобилей. Он до сих пор ещё слышал острый запах диковинных машин — запах нефти и власти, казавшийся ему запахом серы и преисподней. Он вспомнил жёлтые огоньки обращённых на него глаз. О князе ада он думал меньше со страхом и больше c почтением. Как ни как — титул, свита, важный пост и, видимо, большое богатство. «Значит, так надо», вздохнул он. «Синьор Траппола уже решил, что Церкви пришёл конец. He рано ли? Сказано в Писании: врата адовы не одолеют её». Дон Серафино вспомнил, что слышал о необычайном искусстве кардинала, который ворочал теперь всем Ватиканом. Тут, наверно, была загвоздка, которую деревенским людям где же понять! «Так надо, так надо», твёрдо повторял про себя Дон Серафино
Он возвратился в дом на разветвлении дорог рассеянным и усталым. Старуха Маргерита, служившая ему, после того, как пережила трёх священников, зажгла свечу и подала ужин. Дон Серафино машинально прочитал молитву и поел c привычным аппетитом. Задумавшись, пил он вино стакан за стаканом и осушил целый литр. Маргерита сердито поглядывала на него, стоя у дверей и сложив руки. Она как будто нарочно дала ему превзойти положенную меру. «Что это вы пьёте, смотрю я на вас? Где это видано? Завтра рано вставать, сами позвали работника. Э, когда только уведёт меня Бог из этого дома на кладбище». Старуха рванула со стола пустую тарелку и вышла, хлопнув дверью. Она продолжала ещё ворчать по лестнице, голос всё замирал, спускаясь в кухню, потом слышно было, как брякнула и разбилась тарелка. «Дурной характер», подумал Дон Серафино. «Теперь и завтра не успокоится». Его руки слегка дрожали, он встал и старательно вытер рот салфеткой. На сон грядущий прочитал он молитву против нечистой силы. Собираясь ложиться, озабоченно подошёл к полке, где помещалось несколько книг. Он постоял в нерешительности. Чтобы почитать, надо было заправить лампу, но керосин хранился внизу, в кухне, и Дон Серафино побоялся вновь рассердить Mapгериту. Он лёг в постель, ворочался и не спал. Прокричал петух. Ах, никогда не кричали так петухи, как в эту ночь! Совершенно ясная мысль представилась вдруг Дон Серафино. «Наступал конец, конец света. И ведь это тоже было предсказано в Писании». Так велика была эта мысль, что голова его закружилась. Всё поплыло вокруг, и сам он поплыл, вступая в круги тяжёлого и тревожного сна