В Голландии посланник жил несколько дней, соблюдая полнейшее оффициальное инкогнито. Полицейским агентам и журналистам удалось выследить, однако, его поездку на автомобиле в Рурскую область. Князь Бельфегор, несомненно, имел там несколько деловых и сердечных встреч c немецкими индустриалами. Но, во избежание кривотолков, была пушена в печать маленькая заметка о том, что поездка в Рур была вызвана лишь обуявшей князя ностальгией по пейзажам ада. Пейзажем в окрестностях Эссена остался он совершенно удовлетворён
Вскоре после того подземная миссия выехала через Хук Фан Холланд в Англию. Как будто повинуясь данному кем то сигналу, английская печать и английское общественное мнение встретило приезд Бельфегора не то благоразумным, не то стыдливым молчанием. He то государственный такт сказался в этом, не то привычное лицемерие. Так или иначе, в атмосфере условного небытия князь Бельфегор развил особенно успешную деловую деятельность. В начале не обошлось, впрочем, без некоторых курьёзов. Рассказывали, что посланник ожидался впервые на очень важном совещании представителей крупных нефтяных трестов. За столом, покрытым драгоценным ковром, собрались двенадцать крайне денежных христиан и евреев. Но когда лакей распахнул дверь, называя имя посланника, когда уже послышались в наступившей внезапно тишине его шаги, как христиане, так и евреи мгновенно очутились под столом, крепко держась за его массивные ножки и выглядывая апоплектическими лицами из под роскошного ковра. Войдя в зал, князь Бельфегор увидал тринадцать пустых стульев, тринадцать листов бумаги и тринадцать карандашей на столе. Он сразу всё понял и улыбнулся, негромко воскликнув: «Протестантская страна, ветхозаветные предрассудки!»
Всё обошлось, однако, в скорости самым благополучным образом, и посланник преисподней покинул Лондон очень довольный достигнутыми результатами. Парижская печать, в противоположность лондонской, подняла вокруг его приезда некоторый шум. В хоре голосов, приветственных и равнодушных, слышались и голоса негодующие, совершенно необходимые во всяком торжественном хоре общественного мнения. Проглядывая иные листки в отеле, князь Бельфегор всё же слегка морщился. Его секретарь имел конфиденциальные беседы c несколькими опытными журналистами, которые, к их удивлению, кончались не совсем банальным образом. В тот момент, когда принято подписывать чек, секретарь вынимал из несгораемого шкапа хорошенький мешечек из цветного шёлка. Улыбаясь докладывал он, что создание инфернального банка ещё не настолько подвинулось вперёд, чтобы они могли отказаться от дедовских и восточных обычаев. Один недоверчивый журналист развязал мешечек тут же в приёмной. Он полон был самыми настоящими золотыми, горячими, однако, как если бы кто то только что вытащил их из огня!
Ещё в своём первом парижском интервью, князь Бельфегор заявил во всеуслышание, что намерен прежде всего отдыхать и наслаждаться жизнью. Париж оказывается, всегда был его пламенной мечтой. Приезд миссии явился сенсацией весеннего сезона. Было много толков, много острот, много любопытствований и немало пророчеств. Ничто, однако, не изменилось в Париже хоть сколько нибудь видимым образом. Лишь один художник, поднявшийся на Нотр-Дам в самый день встречи редкого гостя, заметил c удивлением, что химеры казались помолодевшими и слегка зарумянившимися. Но он не читал газет и ничего не слышал о прибытии миссии
Сенсация первых дней улеглась быстро; она вновь возникла вместе c известием о создании собственной резиденции князя, сооружавшейся c необыкновенной быстротой. Было выбрано место подальше от Елисейских полей на rue d’Enfer. Для сооружения, которое устраивалось там на европейских языках не нашлось термина. Оставалось выдумать новое слово, которое по-русски можно было бы перевести нелепым словом «земледыр» — не более, впрочем, нелепым, чем пресловутое «небоскрёб»